Цитаты из книги Алфавит от A до S

Ты страдаешь по тому, кто тебя унижает, и не знаешь пощады к тому, кто тебя любит.

Современное рабство больше не нуждается в цепях, наказаниях или надсмотрщиках, освобождая господ от чувства вины. Колонии, за которые пришлось бы оправдываться, тоже больше не нужны; никаких работорговцев, никаких галер – современные рабы сами отдают за переправу даже последнюю рубашку. Капитализм заменил принудительное крепостное право надеждой на лучшую жизнь, которая якобы доступна каждому. Производительность с тех пор значительно возросла.

В семейных отношениях не бывает промежуточных состояний — семья либо принимает тебя как своего, либо полностью исключает. В этом отношении она строже нации.

...в литературе никто не является полностью самим собой.

Просить у Бога об освобождении — значит одновременно возлагать на Него вину.

Мы начинаем задумываться о красоте только тогда, когда она перестает быть полезной.

Каждому, кто выглядит иначе, верит в другое или любит людей своего пола, знакома фраза: "Конечно, речь не о тебе. Против тебя лично я ничего не имею, я говорю о тех, кто..." — однако тот факт, что ты тоже относишься к "другим", не воспринимается расистом как противоречие. В противном случае он перестал бы быть расистом.

Искренность жертвы сохраняется в душе преступника в форме угрызений совести.

Когда я вижу, что кто-то цитирует меня в сваих работах, не упоминая моего имени, я злюсь. Но если я слышу своё эхо в творчестве другого писателя, каким бы искаженным оно ни было, я ощущаю удовлетворение.

Не нужно смотреть на нас со стороны, чтобы понять, насколько безумно мы себя ведём, злимся из-за нескольких минут задержки, хотя могли бы наслаждаться пейзажем, спокойным морем. Достаточно просто наблюдать за безумцами с другой полосы.

Литература никого не оживляет, она лишь продлевает смерть.

... старость — это банк, которому вы выплачиваете долги за каждую крупицу счастья, за каждый здоровый день, и притом с грабительскими процентами ...

Сегодня в Иране людей бьют плетьми за то, что они нежничают на глазах у других.

Снег, особенно первый снег, отдаляет людей от мира, будь то в «Замке» Кафки, «Волшебной горе» Манна, «Кадетской академии в Галиции» Зигмунта Хаупта или в случае с иранской иммигранткой в Вестервальде; снег, кажется, открывает сердца, как это делают рождение, любовь и смерть. Потому ли, что он превращает пеструю землю в пустыню, в море, столь однородное, как ничто? Роберт Вальзер, написавший о первом снеге в «Семействе Таннер», умер прямо в нем.

сегодня религия загрязнена всем, чем только можно, я говорю «загрязнена», потому что в Иране религия не просто деградировала, а теперь неразрывно связана с террором, лицемерием и угнетением.

мы живем в доме девятнадцатого века, и в Европе это не считается чем-то необычным. В Иране такой дом стал бы музеем, хотя там города не подвергались разрушениям уже девятьсот лет.

Нельзя знакомиться со своими врагами, если хочешь оставаться враждебным.

...в великих романах самые привлекающие внимание сцены редко оказываются по-настоящему важными.

Во время карнавала район превращается в общественный туалет, забитый рвотой; газеты уже пишут о том, что ситуация вышла из-под контроля, мэр, как и каждый год, выражает озабоченность, я и сама не сдержалась и накричала на мужчин, которые без стеснения доставали свои шланги, словно оттуда лилось золото. Шомболь тала, «золотой писюнчик» – вот как называют иранские матери своих сыновей. Хорошо, что у меня только сестры.