Цитаты из книги Monas Augen

Современные люди настолько привыкли ко всему изломанному, что совершенная гармония, уравновешенность и правильные пропорции им скучны.

Нет уж, говори все, что хочешь. Никогда не надо сдерживать свои чувства или умалчивать о них, когда перед тобой произведение искусства. Надо, наоборот, доверять чувствам и доискиваться до их причины.

Забывай всё отрицательное, храни в себе свет.

человеку, чтобы стать способным на что-то великое и прекрасное, надо быть готовым принимать: принимать доброе отношение другого, его желание сделать тебе что-то хорошее, принимать то, чего у тебя еще нет и чем ты еще не стал. Придет время, и ты сам будешь давать людям что-то новое, но сначала надо быть способным принять.

От мелких пакостей, на которые так склонны юные черти, как-то: задувание восковых свечей, подставление ножки псаломщику и нашептывание молящимся старухам беспричинных гадостей, он уклонялся, чувствуя скуку, серьезное же дело не навертывалось.

Мунк дал красноречивое определение искусства как “образа, пропущенного через нервы – сердце – мозг и глаз человека”. В этом весь экспрессионизм: художественное восприятие мира, в котором участвуют все уровни человеческого существа, от сетчатки глаза до жизненно важных органов, от сиюминутных эмоций до воспоминаний о прошлом и телесных ощущений.

– Все-таки это ужасно странно – писать свою жену со спины! Это как в случае с матерью Уистлера. Когда казалось, что он выбрал неправильный ракурс для ее портрета. – Я думаю, Хаммерсхёй хотел подчеркнуть красоту той части тела, которой художники крайне редко уделяют внимание, во всяком случае в классических портретах. – Красоту затылка? – Конечно! Так изящно очерченный, с поблескивающим изгибом шиньона.

Таково было призвание Хаммерсхёя, его одержимость. Он не пытался как-то объяснять, анализировать свои работы, не вдавался в эстетические споры. Он только писал без лишних разговоров, постоянно, упорно. Это было единственно доступное ему выразительное средство и в каком-то смысле – единственный способ существования.

Мне кажется, ему грустно потому, что он обязан быть счастливым.

– Скажи, вот когда ты клянешься всем самым прекрасным, ты думаешь и о Гойе? – Конечно, почему нет? – Тогда скажи еще вот что: а обо мне ты думаешь, когда клянешься всем самым прекрасным? – Да, когда так клянусь, часто думаю о тебе. – Значит, для тебя клясться что моей головой, что коровьей – одно и то же? – Во-первых, не коровьей, а ягнячьей, а вообще – нет, это вовсе не одно и то же. – Да? А почему я должна тебе верить? – Ну, потому что я тебе клянусь всем самым прекрасным на свете.

Потери – вот к чему готовит нас детство. И первая из них – потеря самого детства. Теряя, мы понимаем его ценность и понимаем, что теперь постоянно будем все терять. Понять недолговечность всего – необходимое условие, чтобы научиться в полной мере жить в настоящем. Обычно думают, что взрослеть значит что-то накапливать: опыт, знания, материальные блага. Но это не так. Взрослеть значит терять. А жить значит уметь принимать потери. И быть готовым в любой миг распроститься с жизнью.

Обретение счастья, по Алену, не связано ни с качеством личности, ни с поисками каждого отдельного человека; счастье - это общественная добродетель. “Быть счастливым - долг по отношению к другим людям”, - говорил он.

– Климт то и дело устраивал скандалы, навлекал на себя цензурные запреты. Он и выглядел не совсем нормальным, ненавидел передвижения, наплодил полтора десятка детей от незаконных связей. Когда работал, он запирался на много часов и вывешивал на двери табличку с предупреждением, что никого к себе не пустит. Однако, несмотря на репутацию сумасброда, он стал в Вене знаменитостью, любимцем меценатов. Стал богатым и влиятельным человеком в городе, который служил маяком всей Европе.

– Заметь, Мона, все художники обращают особое внимание на изображение рук. Угадай почему. – Ну, это легко: потому что они работают руками!

– Диди, а когда человек становится старым? – На это у каждого свой ответ. Например, я объективно старый. Но я себя таким не чувствую. Во всяком случае, когда я с тобой.

– Да, для Ван Гога эта церковь – воплощение любви. Он был очень верующим человеком, правда, не католиком, а протестантом, поскольку родился в Нидерландах. В молодости даже хотел стать пастором, чтобы постоянно жить среди простых людей. Это его смирение заметно уже по тому, как изображена церковь: он выбрал не фасад, лицо храма, торжественный вход, а обратную сторону с невзрачной приземистой абсидой.

Винсент Ван Гог напивался абсентом. Этот алкогольный напиток, прозванный “зеленой феей”, сегодня запрещен, а тогда его пили многие, и он был дешевле вина. Абсент стимулировал как талант, так и безумие художника.

Мона была потрясена. Какая точность, какое анатомическое совершенство в изображении человеческих тел. Она скользила взглядом по складкам ткани и изгибам тел, как будто рассматривала земной рельеф с борта самолета.

Вокруг клубилась душная суматоха. Да, душная, потому что большинство посетителей крупных музеев плохо соображают, куда и зачем им надо, и бестолково топчутся, так что некуда деваться от суеты, тесноты и неразберихи, – такова цена, которую этим знаменитым местам приходится платить за свою популярность.