Цитаты из книги Избранные эссе

И так называемый «реальный мир» не будет отговаривать вас от жизни с опорой на настройки по умолчанию, потому что так называемый реальный мир людей, денег и власти весело барахтается в страхе, злобе, разочаровании и поклонении себе. Наша современная культура обуздала эти силы, получив невероятное изобилие, комфорт и личную свободу. Свободу для каждого из нас быть богом в своем маленьком королевстве размером с черепную коробку, в одиночестве, в самом центре творения. У этого типа свободы много плюсов. Но, разумеется, есть разные виды свободы, и самый ценный – тот, о котором нечасто слышишь в этом большом внешнем мире желаний, достижений и самопрезентаций. По-настоящему важный вид свободы требует внимания, осознанности и дисциплины, способности заботиться о других людях и жертвовать чем-то ради них снова и снова, каждый день, миллионом мелких и несексуальных способов.

Это и есть настоящая свобода. Быть образованным и понимать, что такое «думать». Альтернатива – бессознательность, настройки по умолчанию, «крысиные бега» и постоянное гложущее ощущение бесконечной утраты и обмана.

Разумеется, нет никаких сомнений в том, что телевидение – это пример низкого искусства, чья цель – радовать людей, чтобы залезть к ним в карман. Ввиду экономики развлечения в национальном вещании, которое финансируется рекламой, единственная цель телевидения – и это не отрицал ни один причастный к ТВ со времен первых санкционированных испытаний компании RCA в 1936 году – увеличение количества просмотров. Телевидение – воплощение низкого искусства из-за своего желания привлечь и обогатиться на внимании беспрецедентного количества людей. Но низкое оно вовсе не потому, что вульгарное, сексуально озабоченное или глупое. Часто оно таким и бывает, но это лишь логическая производная его потребности привлекать и радовать Аудиторию. И я не говорю, что телевидение вульгарно и глупо, потому что вульгарны и глупы люди, составляющие Аудиторию. Оно такое просто потому, что люди обычно очень похожи в своих вульгарных, сексуально озабоченных и глупых интересах и дико отличаются друг от друга в том, что касается интересов изысканных, эстетических и благородных. Все дело в синкретическом разнообразии: в качестве продукта не виноваты ни медиум, ни Аудитория.

В качестве примера давайте представим среднестатистический день вашей взрослой жизни: утром вы встаете, идете на свою многообещающую беловоротничковую работу для выпускников, упорно работаете на протяжении восьми – десяти часов, к концу дня накапливается усталость и стресс, и все, чего вам хочется, это поехать домой, хорошо поужинать и, может быть, часок развеяться и лечь спать пораньше, потому что, конечно, завтра вам рано вставать – и все заново. Но тут вы вспоминаете, что в холодильнике шаром покати. На этой неделе из-за многообещающей работы у вас не было времени заехать в магазин, и, в общем, теперь вам надо садиться в машину и ехать в супермаркет. Конец рабочего дня, пробки, как и ожидается, на пике. И путь до магазина занимает гораздо больше времени, чем обычно, и, когда вы наконец добираетесь, там куча народу – потому что, разумеется, это тот самый час, когда все остальные люди с работой также пытаются втиснуть в свое плотное расписание покупку продуктов. В супермаркете чудовищное освещение, играет тоскливая фоновая музычка или корпоративная попса, и, в общем, это последнее место в мире, где вы хотели бы сейчас оказаться, но вы не можете просто войти и быстро выйти, нужно протащиться сквозь огромные, переосвещенные, запутанные ряды с продуктами, и вам приходится маневрировать раздолбаной тележкой между такими же усталыми и торопливыми людьми с такими же тележками (и т. д., и т. д. – чуть сокращаю описание, потому что это долгий ритуал), и в конце концов вы находите все нужные ингредиенты для ужина, только возникает новая проблема – оказывается, не все кассы открыты, даже в послерабочий час пик. Короче, очередь к кассе невероятно длинная, и это так тупо и так бесит. Но вы не можете выместить злость на недоброжелательной кассирше, перегруженной работой, ежедневные рутина и бессмысленность которой находятся за пределами воображения любого в этом престижном колледже.

Но, в общем, вы наконец отстаиваете очередь и расплачиваетесь, и вам говорят «приятного дня» голосом, от которого веет смертью. Затем нужно переложить все эти мерзкие хрупкие пластиковые пакеты с едой в тележку с вихляющим колесиком, из-за которого ее раздражающе заносит налево всю дорогу по многолюдной, неровной, заваленной мусором парковке, и потом на машине добраться домой, толкаясь в медленной, тяжелой пробке с большим количеством внедорожников, и т. д., и т. д.

У всех здесь, конечно, такое бывало. Но это еще не стало частью вашей рутины, день за днем – неделями, месяцами, годами.

Но – станет. Как и много других тоскливых, раздражающих и с виду бессмысленных рутинных дел. Впрочем, суть не в этом. Суть в том, что со всей этой мелкой, раздражающей мути и начинается ваша работа над выбором. Потому что пробки, толчея между стеллажами и длинные очереди дают мне время подумать, и если я не совершу сознательный выбор, как думать и на что обращать внимание, то я буду злиться и расстраиваться всякий раз, как зайду в магазин. Потому что моя природная предустановленная прошивка говорит, что такие ситуации – целиком обо мне. О моем голоде, и моей усталости, и моем желании просто добраться до дома – и кажется, что все остальные стоят у меня на пути. И кто, черт возьми, все эти люди у меня на пути? И поглядите, какие они отвратительные и каким они выглядят коровьим стадом тупых недолюдей с мертвыми глазами или как это грубо и как раздражает, что в очереди они громко разговаривают по телефону. И поглядите, какая это глубокая и личная несправедливость: весь день я упорно работал, и я голоден, и я устал, и я даже не могу поесть и расслабиться – и все из-за этих чертовых тупых людей.

Или, разумеется, если моя прошивка находится в режиме ответственного гуманитария, я могу провести время в послерабочей пробке в состоянии гадливого отвращения к этим огромным, дурацким, занимающим кучу места внедорожникам, «хаммерам» и двенадцатицилиндровым пикапам, сжигающим свои прожорливые, эгоистичные, 150-литровые бензобаки, – и могу задержаться на том факте, что патриотические или религиозные наклейки, похоже, всегда оказываются на бамперах самых больших, максимально гадких и эгоистичных авто, за рулем которых сидят самые уродливые, невнимательные и агрессивные водители. И могу подумать о том, как дети наших детей будут презирать нас за то, как мы потратили весь бензин будущего и наверняка запороли климат, и какие мы испорченные, тупые, эгоистичные и отвратительные, и что современное общество потребления – просто отстой, и т. д. и т. п.

Ну вы поняли.

Если я выберу так думать в магазине или в дороге – это нормально. Многие из нас так думают. Вот только этот образ мышления такой простой и автоматический, что не требует выбора. Это моя природная настройка по умолчанию. Автоматическая реакция на скучные, раздражающие и многолюдные грани моей взрослой жизни, когда я руководствуюсь автоматической подсознательной убежденностью в том, что я центр Вселенной и что мои насущные потребности и чувства должны определять приоритеты всего остального мира.

И штука, разумеется, в том, что есть совершенно разные способы думать о такого рода ситуациях. Вполне возможно, что в этой пробке с кучей автомобилей у меня на пути кто-то из людей во внедорожниках в прошлом пережил страшную автокатастрофу и теперь вождение так его пугает, что психотерапевт практически приказал купить огромный тяжелый внедорожник, чтобы чувствовать себя в безопасности на дороге. Или что за рулем «хаммера», который только что меня подрезал, сидит отец, везущий раненого или больного сына в больницу, и у него гораздо больше прав спешить, чем у меня: и вообще-то это я мешаю ему, а не наоборот.

Точно так же я могу сделать выбор и заставить себя рассмотреть вероятность того, что каждый человек в очереди в супермаркете испытывает такую же скуку и злость, а у кого-то из них жизнь сложнее, утомительнее и мучительнее, чем у меня. И т. д.

Опять же, прошу вас, не думайте, что я тут занимаюсь морализаторством или указываю, будто вы «должны» так думать или будто все вокруг ждут, что вы будете думать так автоматически. Потому что это сложно. Это требует воли и стараний, и если вы похожи на меня, то иногда у вас просто не будет сил так думать, а иногда – желания.

Апофеоз попа в послевоенном искусстве обозначил начало абсолютно новых отношений между высокой и низкой культурой. Поскольку, опять же, художественная жизнеспособность постмодернизма была связана не с чем-то новым в искусстве, а с новой важностью массовой коммерческой культуры. Похоже, американцев теперь объединяют не убеждения, а образы: то, что нас связывает, стало тем, что мы вместе видим. Никто не считает, что это хорошо. На самом деле поп-культурные отсылки стали такими мощными метафорами в современной прозе не только потому, что массовые образы объединяют американцев, но и из-за психологии постыдного потакания себе в отношении этих образов. Проще говоря, поп-культурная отсылка так хорошо работает в современной прозе потому, что (1) мы все ее узнаем и (2) нам всем немного неловко от того, что мы ее узнаем.

Замена радио на ТВ — это не замена звука на картинку; это добавление картинки. Поскольку нестыковка между тем, что сказано, и тем, что
показано, это охотничьи угодья иронии, классическая телевизуальная ирония возникает из конфликта между изображениями и звуками. Показанное обесценивает сказанное. В научной статье о новостях телесетей есть описание известного интервью с топ-менеджером компании «Юнайтед фрут» на CBS по поводу ситуации в Гватемале: «Ничего не знаю об этом вашем так называемом “притеснении”, — говорит журналисту Эду Рэбелу этот топ-менеджер в роскошном семидесятническом костюме и с плохим зачесом.— По-моему, это все выдумки журналистов». Во время интервью на экран выводят видео без комментариев: гватемальские дети с раздутыми животами в трущобах и профсоюзные активисты, лежащие в грязи с перерезанным горлом.

Есть и еще одна помеха даже для самых одаренных студентов: эксформативные ассоциации в текстах Кафки — в отличие от, скажем, случаев Джойса или Паунда — не интертекстуальные и даже не исторические. Кафка работает скорее с первобытным детским материалом, откуда происходят и мифы; именно поэтому даже самые странные его истории мы склонны называть скорее кошмарными, чем сюрреалистичными. Эксформативные ассоциации в текстах Кафки довольно просты и одновременно очень богаты — настолько, что чаще всего их просто невозможно описать словами...

И дело даже не в том, что до студентов «не доходит» юмор Кафки, а в том, что мы научили их, будто юмор должен доходить — точно так же, как научили, будто «я» — это то, что им просто дано от рождения. Поэтому не удивительно, что они не способны оценить реально главную шутку Кафки: что отчаянная борьба за свое человеческое «я» всегда приводит лишь к осознанию, что твое «я» от этой отчаянной борьбы неотделимо. Что наш бесконечный и невыносимый путь домой — это и есть наш дом. Это сложно описать словами или нарисовать на доске, уж поверьте. Ты можешь сказать студентам, что, наверно, это даже хорошо, что Кафка до них «не доходит». Ты можешь попросить их представить, что его рассказы — это как бы дверь. Вообразить, как мы стучим в эту дверь, все сильнее, стучим и стучим, мы не просто ждем, когда нас впустят, нам нужно, чтобы нас впустили; и мы не знаем, почему, зато чувствуем, чувствуем это отчаянное желание войти, и все стучим, бьемся и выбиваем ногой. И наконец дверь открывается… но открывается наружу — все это время мы были внутри, там, где и хотели быть. Das ist komisch.

Кафка — веселый писатель. И что сила его рассказов тесно связана именно с его веселостью. Потому что, разумеется, у великих рассказов много общего с великими шутками. И те и другие очень зависят от того, что специалисты по теории коммуникации называют «эксформация», т. е. важная информация, удаленная из текста, но сохраняющая с ним связь и, таким образом, вызывающая целый взрыв ассоциаций в мозгу у читателя1. Наверно, поэтому и рассказы, и шутки всегда производят такой внезапный и оглушительный эффект, как выход воздуха из забитой трубы. Недаром ведь Кафка говорил, что «литература — это топор, которым мы рубим замерзшие моря внутри нас». И неслучайно также, что главное техническое достижение великих рассказов часто называют «сжатостью» — потому что и давление, и освобождение от него уже находятся внутри читателя. Что Кафка умел делать практически лучше всех, так это регулировать то самое давление таким образом, чтобы оно становилось невыносимым ровно в тот момент, когда высвобождается.

Появление в Америке шестидесятых того, что называют «метапрозой», было с восторгом встречено академическими критиками как некая радикальная эстетика, совершенно новая литературная форма, литература, освобожденная от культурных традиций миметичного нарратива и способная окунуться в рефлексивность и медитации об отсылках. <...>тот самый медиум, что сделал их протест возможным?) У метапрозаиков, может, и было до фига всяких эстетических теорий, но еще они были разумными членами общества, которое сменило старое представление о самом себе как о нации людей, привыкших «делать» и «быть», на новую версию Америки как атомизированной массы тех, кто самоосознанно смотрит и предстает на всеобщее обозрение. Поскольку метапроза в своей начальной и самой важной фазе на самом деле была не более чем разовым расширением своего же главного теоретического антагониста, Реализма: если Реализм говорит о том, что видит, метапроза говорит о том, как видит себя, пока видит то, что видит. Иными словами, этот высококультурный постмодернистский жанр сформировался под сильным влиянием возникшего телевидения и метастазов осознанного просмотра.

Плохие парни в фильмах Линча всегда восторженные, оргазмичные, целиком проявляются только в пиках зла, и это, в свою очередь, не потому, что зло ими движет — оно их вдохновляет: они отдались Тьме так, как никто другой. И если эти злодеи в самые страшные моменты притягательны и для камеры, и для зрителей, то не потому, что Линч «одобряет» или «романтизирует» зло, но потому, что он его диагностирует — диагностирует без комфортного панциря неодобрения, но с открытым признанием того, что зло потому такое могучее, что оно отвратительно пышет жизнью и здоровьем, от него обычно невозможно отвести глаз.

О фильмах Дэвида Линча часто говорят, что они находятся на территории между арт-фильмами и коммерческим кино. Но на самом деле они занимают третью, совершенно иную территорию. У большинства лучших картин Линча нет какой-то подоплеки, и во многом они как будто сопротивляются процессу трактовки, благодаря которому расшифровывается центральная подоплека фильмов (по крайней мере авангардных). Кажется, именно это понял британский критик Пол Тейлор, написавший, что фильмы Линча «нужно переживать, а не объяснять». Фильмы Линча, разумеется, открыты множеству сложных интерпретаций, но будет серьезной ошибкой выводить из этого, будто подоплека его фильмов в том, что «трактовка кино обязательно многозначна» или что-то в этом роде: это просто кино другого рода.