Цитаты из книги Фарисейка

- Мужчина, почти старик... Я его знаю: он из Парижа, пьески пишет... Волосы крашеные, сам брюхатый, а рот... Фу, гадость!

• А ты скажи себе, что для нее он воплощение ума, таланта, красоты. Любить человека - значит видеть в нем чудо, невидимое для всех прочих и видимое только тебе одному...

Люди не могут относиться к священнослужителю безразлично: или он привлекает их, или отталкивает.

Ревность рождается тогда, когда перед вашими глазами стоит мучительно непереносимая картина радостей, которые любимое существо получает от другого и щедро дарит их другому.

Еще ничего не написано о пытке старости, через которую проходят некоторые женщины, и для них-то ад начинается еще на этой земле.

- Знаете, она романы пишет.

• И печатает? - спросил я.
• Нет, - ядовито бросила мачеха, - довольствуется тем, что сама их переживает.

Нередко бывает так, что после поисков, длящихся всю жизнь, мужчина и женщина случайно встречают друг друга в сумерках своего заката. Страсть их выигрывает в отрешенности и в безразличии ко всему прочему. Ведь им отпущено так мало времени.

Сам по себе писатель не может быть ни моральным, ни аморальным: он оказывает на нас влияние только в зависимости от нашего личного предрасположения.

Случается в жизни, мы дорожим привязанностью людей, которых не любим или же которыми, как нам кажется, пренебрегаем.

Ненавижу, когда меня любят.

- Ненавидят тех, кого любят. Наш отец небесный возжелал, чтобы мы любили врагов наших; и подчас это гораздо легче, чем не возненавидеть тех, кого мы любим.

• Да, - подтвердил Жан, - потому что они причиняют нам слишком много боли.

...я не встречал в жизни человека, который был бы так одержим стремлением вкусить счастье, как моя сестра в свои пятнадцать лет. Эта одержимость выказывала себя во всем, даже в манере впиваться зубами, губами в мякоть плода, не просто нюхать розу, а зарываться кончиком носа в самую сердцевину цветка, даже в том, как она, валяясь рядом со мной на траве, умела мгновенно засыпать, будто во власти какого-то магического забытья.

Вокруг стоял запах влаголюбивых растений и раздавленной нашими подошвами мяты, тот запах, который я вспомню в свой смертный час и скажу "прощай" светлым дням, канувшим в вечность летним дням, застарелой моей боли, юной моей любви.

Не следует, подобно слепорожденному или глухому, встревать между двумя любящими существами, будь даже их любовь во зло.

Легко не совершить преступления, когда сам Бог отводит от человека возможности его совершить, но изо дня в день смирять свою натуру - это совсем другое дело,

Сумею ли я сейчас дать более точное определение тому, что я зову красотой, и сумею ли ответить на вопрос, по каким именно признакам я ее распознаю, идет ли речь о человеческом лице, о небосклоне, о тучах, цвете, слове, песне? Об этом плотском содрогании, одинаково захватывающем и душу, об этой радости без надежды, об этом безысходном созерцании, которое не восполнишь никакими объятиями...

Лучше в аду, только без нее, чем в раю с ней!

Но почему он так ее интересует? Может, она его любит? А если не любит, размышлял я, почему же тогда она из-за него бесится? Ведь если мы не любим человека, разве способен он причинить нам зло или добро?

…и твердила про себя: "Пусть, я принимаю испытание, посланное мне свыше". В ее понимании это означало: "Учти, Господи, что я принимаю испытание, и не забудь внести это безропотное приятие в графу моих барышей".

Но в сфере человеческой истина не просто печальна, но еще и смешна, постыдна, до того постыдна, что и говорить о ней не хочется из простого чувства брезгливости.

- А все-таки пойдем, навестим нашего Господа... Наконец-то кюре открыл свои карты! Не смея поднять глаз, Жан буркнул, что уже давно не верит во все эти сказки...

• В самом деле? - спросил господин Калю, и по его голосу чувствовалось, что он ничуть не шокирован этими словами.
• Вас это удивляет?
• Почему, в сущности, я должен удивляться? - сказал кюре. - Куда удивительнее верить...