Цитаты из книги Записки о революции

Последовало распоряжение революционного правительства о праздновании Первого мая по новому стилю, - у нас смятение: что это значит? Куда же девать эти выпадающие вдруг из жизни тринадцать дней? Как быть с теми праздниками, которые выпадают в эти тринадцать дней - не праздновать их значит оскорбить того или ту святую, которой праздник посвящен... Мой дядюшка Иван Мироныч долго обсуждал со своей Стегневной накануне: зажигать лампадку перед образами, как это принято накануне праздников, или не зажигать? И они решили, что каши маслом не испортишь, что лучше зажечь. И эта лампадка в русской деревне, зажженная накануне праздника всемирного пролетариата, как нельзя лучше, ярче солнца, освещает всю сущность всей этой нашей так называемой социалистической революции...

Но тяжело поднимались иногда в отравленной веком душе ядовитые сомнения: а может быть, тщетны эти наши попытки оживить и удержать умирающее православие? Ведь стоят же на наших глазах опустевшие египетские или греческие храмы... И как за смертью тех богов не последовало решительно ничего страшного, так не будет ничего страшного и за смертью наших богов... Крушение, отмирание отживших форм - это только вечная игра вечной жизни: формы гибнут - жизнь остается... Чего же бояться? Не знаю, но мне нашего старого православия было бы очень, очень жаль...

Я понимаю, что в истории нет виноватых и что ничего в жизни без причины не делается. Я понимаю, что та страшная пугачевщина, которая томит теперь нашу страну тяжким кошмаром и которую профессионалы революции и люди наивные до сих пор пытаются принять и выдать за какую-то "социальную революцию", выросла из всей нашей истории. Я не осуждаю, я только отмечаю, что никакого царствия небесного из звериной склоки этой не получилось и не получится, что выход из этого кровавого тупика будет только назад - в этом основное свойство каждого тупика, - а назади нет даже старого корыта: оно разбито.

До седых волос дожил я, и всё мне казалось, что тайно от меня люди делают какое-то важное дело, знают что-то такое, чего я не знаю. И я, ленивый созерцатель от природы и авансом не верящий людям, шел туда и сюда, беседовал и с Толстым и с земцами, и со священниками, и с Ригведой, и с писателями всякими: авось я выпытаю у них как-нибудь их секрет... И только очень поздно догадался я, узнал их тайну, что - увы!.. - никто из них, как и я, ничего не знает, и что то важное дело, которое делается жизнью, - делается помимо их, вопреки им, несмотря на них, что они в этой пестрой игре случая - только пешки...

Каким заушениям не подвергались "Романовы" и всё романовское в газетных статьях, в митинговых речах, в специальных, наскоро состряпанных "историях"! И впопыхах упускалась из виду даже обязательная в таком случае, казалось бы, революционная точка зрения на историю, сводящая значение в ней личности к нулю. Ведь если личность действительно нуль, то, значит, и нечего так вопить против "Романовых", потому что это только ряд нулей. А если эта точка зрения не верна, если личность не нуль, то достаточно вспомнить, чем была Россия триста лет тому назад, когда народ призвал Романова спасти его, и чем она стала в конце XIX века.

Надо знать не только то, что сказать, но ещё более, как сказать, кому сказать, когда сказать, а ещё более надо уметь и промолчать иногда. Нельзя было говорить тёмным массам то, что говорили мы с Толстым. Они неизбежно извратили и окровянили всё. Не надо церкви? Прекрасно - вот висят по деревьям старенькие священники и епископы, часто хорошие пастыри. Не надо воевать за отечество? Прекрасно - бедем истреблять миллионы людей за "интерцентрал". Собственность - кража, грех? Прекрасно - будем срывать с рук замученных офицеров золотые перстни.

Ничто так не чуждо крестьянину, как эта вот наша "любовь беззаветная к народу". Он совершенно не может понять, как это так вдруг можно что-то там делать "задаром". Он во всех этих делах самопожертвования видит какой-то очень хитрый жульнический трюк, которого он не может раскусить, и это его очень беспокоит. Он несомненно убежден, что и Нарымский край, и стрельба по министрам, и наши восхваления "каторжных" - все это как-то клонится к нашей выгоде. Конечно, Керенские, забравшиеся потом во дворцы и царские автомобили, только укрепили его в этом его убеждении; ему стало понятно, из-за чего мы так распинались...