Цитаты из книги Кортик

Великий художник, великий ученый, великий писатель — это звучит очень гордо. Но есть в культуре и незаметная, будничная, но главная работа, ее делает учитель. Он несет культуру в самую гущу народа. Он бросает первое зерно на ниву таланта. И если кто-нибудь из вас станет большим, знаменитым человеком, пусть он, увидя скромного сельского учителя, с почтением снимет перед ним шляпу, помня, что этот незаметный труженик воспитывает и формирует самое лучшее, самое прекрасное творение природы — Человека.

Борис Федорович постоял возле Кита, затем подошел к доске и начал показывать, что такое пропорции. – Вам, Китов, – говорил Борис Федорович, рисуя мелом лошадь, – нужно больше живописью интересоваться, развивать художественный вкус. А вы ничем не интересуетесь. Ну-ка, назовите мне великих художников, которых вы знаете. Кит не знал никаких художников и только сопел, вытаращив глаза на Бориса Федоровича. – Что вы молчите? – спросил Борис Федорович. – Ведь вы были с нами в Третьяковской галерее. Вспомните, картины каких художников вы там видели. Вспомните, вспомните… – Репин, – тихо прошептал Генка позади Китова. – Репин, – громко повторил Кит. – Правильно, – сказал Борис Федорович, заштриховывая гриву коня на своем рисунке. – Какие картины Репина вы помните? – «Иван Грозный убивает своего сына», – подсказал Генка. – «Иван Грозный убивает своего сына», – грустно повторил Кит. – Хорошо, – сказал Борис Федорович, деля лошадь на квадраты. – Вспоминайте, вспоминайте. – Романенко нарисовал лошадь, – давясь от смеха, прошептал Генка. – Романенко нарисовал лошадь, – провозгласил Кит, и весь класс грохнул от хохота. – Что? Что вы сказали? – Рука Бориса Федоровича повисла в воздухе. – Он нарисовал лошадь, – повторил несчастный Кит. – Кто – он? – Ну… этот… как его… Романенко, – сказал Кит. На этот раз никто не рассмеялся. Лицо Бориса Федоровича побагровело, усы оттопырились. Он бросил мел на стол и вышел из класса…

Пшеница стояла высоко и неподвижно. Мальчики рвали колосья и жевали зерна, ожесточенно сплевывая пристающую к нёбу шелуху. В пшенице что-то шелестело. Испуганные птицы вылетали из-под ребячьих ног. Вот и река. Приятели разделись на песчаном берегу и бросились в воду, поднимая фонтаны брызг. Они плавали, ныряли, боролись, прыгали с шаткого деревянного моста, потом вылезли на берег и зарылись в горячий песок. – Скажи, Миша, – спросил Генка, – а в Москве есть река? – Есть. Москва-река. Я тебе уже тысячу раз говорил. – Так по городу и течет? – Так и течет. – Как же в ней купаются? – Очень просто: в трусиках. Без трусов тебя к Москве-реке за версту не подпустят. Специально конная милиция смотрит. Генка недоверчиво ухмыльнулся. – Чего ты ухмыляешься? – рассердился Миша. – Ты, кроме своего Ревска, не видал ничего, а ухмыляешься! Он помолчал, потом, глядя на приближающийся к реке табун лошадей, спросил: – Вот скажи: какая самая маленькая лошадь? – Жеребенок, – не задумываясь, ответил Генка. – Вот и не знаешь! Самая маленькая лошадь – пони. Есть английские пони, они – с собаку, а японские пони – вовсе с кошку. – Врешь! – Я вру? Если бы ты хоть раз был в цирке, то не спорил бы. Ведь не был? Скажи: не был?.. Ну вот, а споришь! Генка помолчал, потом сказал: – Такая лошадь ни к чему: ее ни в кавалерию, никуда… – При чем тут кавалерия? Думаешь, только на лошадях воюют? Если хочешь знать, так один матрос трех кавалеристов уложит. – Я про матросов ничего не говорю, – сказал Генка, – а без кавалерии никак нельзя. Вот банда Никитского – все на лошадях. – Подумаешь, банда Никитского!.. – Миша презрительно скривил губы. – Скоро Полевой поймает этого Никитского. – Не так-то просто, – возразил Генка, – его уж год всё ловят, никак не поймают. – Поймают! – убежденно сказал Миша. – Тебе хорошо говорить, – Генка поднял голову, – а он каждый день крушения устраивает. Отец уж боится на паровозе ездить. – Ничего, поймают. Миша зевнул, зарылся глубже в песок и задремал. Генка тоже дремлет. Им лень спорить: жарко. Солнце обжигает степь, и, как бы спасаясь от него, молчаливая степь лениво утягивается за горизонт.