Цитаты из книги Терра

Пару раз мы с ней сталкивались на лестнице, она смотрела своими синющими глазами и говорила:

– Уберите-ка за собой мусор, детки.

Нет, не просто детки, она называла нас интересно, и я это приведу на английском, потому что здесь не нужен перевод. В переводе оно наше, родное, выстраданное, а важно, как нас видела мисс Гловер, из-за океана.

Называла нас мисс Гловер bloodlands babies. Поджимала так еще губы, хмурилась и говорила не шуметь после десяти.

Ой, коты, они злые, безжалостные убийцы, но на больное место всегда лягут.

– Телефоном не свети, – сказал Алесь, набирая что-то на стареньком «Сименсе». – Украдут.

Он помолчал и добавил резонно:

– Я же свой украл.

Мы стояли у могилы, и было холодно, но мы этого не замечали. Отец меня обнимал, и рядом с ним я чувствовал себя в безопасности, хотя мир вдруг стал каким-то пустым, безвкусным и тайно угрожающим.

– Я ее люблю, – сказал я. – Пап, а что делать теперь, когда ее нет, а я ее люблю?

– Книжки читать и смерти ждать.

Две могилы рыть или одну? – услужливо спросил я.

– Одну.

– Но большую, я правильно понял?

Я ей часто говорил:

– Ты становишься как русский интеллигент, все больше пьешь и все больше знаешь.

Рождаемся в боли, в крови, в грязи, умираем так же, а между этим чего хотели?

– Так то ад, наверное. А ты слышала, что в Кольской скважине были крики ада? Я как-то по Инету запись слушал, это жесть. Хотя больше похоже на метро в час пик.

– Ад и есть метро в час пик.

— Знаешь, что странно? — спросил отец.

— Что ты ещё не выпил?

Ещё баба Света любила говорить, что энтропия — величина аддитивная, когда я рассказывал ей что-нибудь о нашей семье. Это она имела в виду, что мудачество семейства равно сумме мудачеств всех её членов. Справедливо, так-то.

Жизнь - это не детектив и разгадку в конце не дают.

Она Вену тайно любила, но, как и Чеслав Милош, не считала нужным привязываться к городам, способным исчезнуть с карты (или как там было?).

А говорят вечны в мире только скитания да страдания, но смотришь, бывает, на маленькие радости и думаешь: нет, в них самое постоянство и есть, самая соль земли.

Себя любить нельзя, а то начнёшь жалеть.

Я любил как умел, как самого научили, вот так я любил. А теперь я буду переучиваться. Это долго и, наверное, нелегко, но я готов.

Одно дело знать, что ты умрешь, а другое – диагностированный рак, который убьет тебя за год.

Не мог же я ему рассказать, что пока отец был жив, был рядом по-настоящему, я всегда чувствовал себя в безопасности. В мире был кто-то сильнее меня, кто-то непобедимый, и это дало мне много уверенности, много значимости, мое место в жизни. Такого не получишь в без пяти тридцатник. Это дается рано, очень рано.

***

Вот теперь и объясняй Мэрвину, что такое отец.

Что это такое, понимаешь, когда его уже нет.

Холодная, неживая, и не верилось, что такая тоже помрет.

А чего рядить-то, все помрем, это непременно, но только про нее одну я думал, что это не окончательная правда. Что есть люди, которые при жизни так сильно мертвы, что куда дальше-то, закроет глаза – как заснет.

В таких отвратных подробностях (а она каждую ранку могла описать) Эдит говорила о смерти только по сильной пьяни, чаще всего ни с хуя.

Старость, конечно, всегда случается неожиданно.

У кровавой истории — кровавые дети.