Цитаты из книги Исаак Левитан

Значительно влияли на Левитана и его товарищи – Коровин и Светославский. Константин Коровин, несмотря на то, что был моложе всех, был наиболее сильным живописцем мастерской, и только царившим тогда пренебрежением к живописи, можно объяснить тот странный факт, что лишь много времени спустя К. Коровин занял свое настоящее место во внимании современников. Быть может даже сами не сознавая того, товарищи Коровина постоянно учились у него живописи. Коровин же первый из учеников мастерской подметил и написал тот весенний мотив с остатками снега на задворках, который так долго царил затем в русском пейзаже и который столько раз повторял Левитан.

«Картину «Над вечным покоем» Левитан написал уже позже, в лето, проведенное нами под Вышним Волочком, близ озера Удомли. Местность и вообще весь мотив целиком были взяты с натуры во время одной из наших поездок верхом. Только церковь была в натуре другая, некрасивая, и Левитан заменил ее уютной церквушкой из Плеса. Сделав небольшой набросок с натуры, Левитан сейчас же принялся за большую картину. Писал он ее с большим увлечением, всегда настаивал, чтобы я играла ему Бетховена и чаще всего Marche funebre. Вообще Левитан страстно любил музыку, чутко понимал ее красоту, и не раз проводили мы целые вечера за музыкой. Я играла, а он сидел на террасе, смотря на звезды и отдаваясь своим думам и мечтам.

Случалось, однако, иногда, что эта зрительная память изменила Левитану. Тогда начатая, а порою почти уже законченная картина месяцами стояла у стены, ожидая того момента, когда затеянное на ней вдруг вставало в воображении Левитана во всей своей яркости и силе. Так именно было с прекрасной типичной картиной Волги, названной Левитаном «Свежий ветер». Несколько лет стояла она в мастерского Левитана, пока однажды он снова не увидел тот же мотив в натуре и не переписал в два или три часа весь холст, приведя его в тот вид, котором теперь мы любуемся. Благодаря такому характеру работы, почти ни одна из картин Левитана не имеет своей истории, которая оставалась бы в ряде эскизов, рисунков, этюдов.

Многое делал Левитан на пути обобщения и упрощения живописи, что тоже сближает его с художниками последующих течений. Это обобщение и стремление к широкому письму иногда вызывало искреннее негодование публики, которая упрекала художника за дерзость выставлять грубую мазню и неоконченные эскизы. Публика не могла понять, что законченность картины для Левитана часто была не в введении новых деталей, а наоборот, в возможном их уничтожении и в приведении картины к нескольким смело и верно брошенным пятнам.

Талант, Левитана был в это время на высоте своего развития, масса новых живописных впечатлений давала пищу для ряда новых очаровательных картин, а в настроении Левитана все тот же мрак, и письма его пестрят все теми же полными отчаяния строками. «Вновь я захандрил и захандрил без меры и границ, захандрил до одури и ужаса, – находим снова в его письме. – Если бы ты знал, как скверно теперь на душе! Тоска и уныние пронизали меня. Что делать? С каждым днем у меня все меньше и меньше воли сопротивляться мрачному настроению. Несмотря на свое состояние, я все время наблюдаю себя, и ясно вижу, что я разваливаюсь в конец. И надоел же я себе и как надоел!»

Впечатлений чертова куча. Чудесного масса в искусстве и здесь, но также и масса крайне патологического, что, несомненно, должно было воплотиться от этой крайней пресыщенности, что чувствуется во всем. Отсюда и происходит, что французы восхищаются тем, что для здорового человека со здоровой головой и здоровым мышлением представляется безумием. Например, здесь есть художник Пювис де Шаванн, которому поклоняются и кого боготворят, а это такая мерзость, что трудно себе даже представить. Старые мастера трогательны до слез. Вот где величие духа. Сам Париж крайне красив, но черт его знает, к нему надо привыкнуть, а то как-то дико все»…

Под синим небом Ривьеры, среди впечатлений Италии, Левитан сначала как будто воскрес, но и то ненадолго. И эти повышенные настроения заканчиваются у него сознанием человеческого ничтожества. «Черт возьми, как хорошо здесь, – пишет он в одном из писем. Представьте себе теперь яркую зелень, голубое небо, да еще какое небо. Вчера вечером я взобрался на скалу и с вершины взглянул на море и, знаете ли, что, я заплакал и заплакал навзрыд. Вот где вечная красота, и вот где человек чувствует свое ничтожество…

Видишь, дорогой Антон Павлович, – писал он Чехову, – куда занесла меня нелегкая. Вот уже три недели, как шляюсь по этой Чухляндии, меняя места в поисках сильных мотивов, и в результате – ничего, кроме тоски в кубе. Бог его знает, отчего это. Или моя восприимчивость художественная иссякла, или природа здесь не того. Охотно верю в последнее, ибо, поверив в первое, ничего не остается или остается одно – убрать себя, выйти в тираж. Итак, природа виновата. И в самом деле, здесь нет природы, а какая-то импотенция. Тоскую я несказанно, тоскую до черта. Этакое несчастье; всюду берешь с собой себя же. Хоть бы один день пробыть в одиночестве. Хотя знаешь, смертельно скучно все. Все до гнусности одно и то же…

Нельзя здесь не отметить и еще одного влияния, которое к концу 60-х годов уже очень определенно сказывается на картинах Левитана. Это влияние Коро и большой картины Луиджи Луара, с которыми знакомило Московских молодых художников собрание Сергея Михайловича Третьякова. Тонкое художественное чутье заставило Левитана очень глубоко почувствовать мягкую красоту этих художников и глубокую пропасть, отделявшую их от всей тогдашней русской пейзажной живописи. Получив заказ скопировать пейзажи Коро, Левитан страстно увлекся книгой Руже Миле о Коро и читал ее по-французски, для чего ему пришлось даже заняться с одной француженкой-старушкой уроками этого языка. Он изучил не только краски, но саму манеру художника, и в результате многие тогдашние работы Левитана поражают своим сходством с картинами таких последователей Коро, как, например, Казэн и др., хотя, наверное, можно сказать, что всех этих художников Левитан тогда еще и не видел. Это влияние Коро и других барбизонцев чувствуется затем уже на всем последующем творчестве Левитана и особенно на некоторых его картинах, написанных в конце 90-х годов.