Цитаты из книги Картинные девушки

Хохлова почувствовала неладное сразу. Пикассо мог быть первостатейным вралём в жизни, но не умел кривить душой в искусстве. Не зря Брассай сказал о Пабло: «Для него любовная история – это не цель, а непременное условие способности творить; притом условие слишком важное, чтобы он мог пойти на связь случайную или тайную… И даже если бы он захотел скрыть свою любовь, его живопись, рисунки, книги, гравюры, скульптуры выдали бы его с головой. Черты новой избранницы немедленно вытесняли из его творчества черты предыдущей». Впервые увидев портрет Марии-Терезы, написанный с неприкрытой страстью, Ольга поняла, что у Пабло теперь другая муза. Её же он теперь изображал то страшной старухой, а то вообще лошадью!

Совсем иначе отреагировала на известие о скорой свадьбе мать самого Пикассо. Когда Пабло привёз Ольгу в Барселону, донья Мария ласково обняла её и сказала с сочувствием: «Бедное дитя, ты сама не знаешь, на какие мучения себя обрекаешь. Мой сын озабочен лишь собой, и с ним не сможет быть счастлива ни одна женщина. За него нельзя выходить замуж ни под каким предлогом!» Предсказаниям свекровей свойственно сбываться, ведь только мать по-настоящему знает своего сына, но влюблённой невесте не было дела до брюзжания старухи! Ольга не приняла слов доньи Марии всерьёз; потом они будут звучать в её ушах набатом.

Пикассо, питавший слабость к чётким формулировкам, заявил однажды, что для него существует лишь два типа женщин – богини и подстилки. Но если смотреть правде в глаза, не позволяя изображению двоиться и троиться, то всё было несколько иначе. Он влюблялся в богиню, после чего, как правило, стремился превратить женщину, которой поклонялся, в ту самую подстилку. Иногда получалось, иногда нет, но впоследствии он почти всегда терял к своей избраннице всякий интерес. Единственным исключением стала Марселла Юмбер.

Отыскивая свой собственный стиль, Пикассо черпал идеи у тех, чьими картинами восхищался, и не стеснялся подражаний. Позже он сформулирует своё кредо следующим образом: «Плохие художники заимствуют. Хорошие художники крадут». Если говорить о современниках, которых он тогда наиболее часто «цитировал», то это были Тулуз-Лотрек и, позднее, Матисс, возмущавшийся подобной наглостью. Отношения с Матиссом у Пикассо навсегда останутся сложными, но восхищение его творчеством Пабло пронесёт через всю свою жизнь.

Одним из шедевров «розового периода» станет картина «Девочка на шаре» (1905, ГМИИ имени Пушкина), купленная впоследствии русским меценатом Морозовым и увезённая в Россию. Шедевром – и одновременно зафиксированным переходом от голубого периода к розовому: холодный и тёплый цвета здесь не контрастируют, а мирно соседствуют и лишь выигрывают от своего соседства. И не зря безвестный школьник спустя многие годы напишет в сочинении золотые слова: «На картине Пикассо “Девочка на шаре” изображён мужчина на кубе». Картины Пикассо – всегда не то, чем кажутся, и порой для их верного восприятия требуется не замутнённый многими познаниями ум… Сам Пикассо, впрочем, говорил так: «Чем больше я дурачил публику, тем громче она выла от восторга», так что вопрос о толковании оставался открытым – говорите что хотите, только не забывайте восхищаться и покупать.

«Сикстинская мадонна» заслужила признание и восторги публики только после своего переезда в Дрезден, до этого она пребывала практически в полном забвении. В Германии у картины началась новая жизнь – к ней потянулись паломники со всех концов света. Гейне плакал перед нею. Жуковский признавался: «Час, который провел я перед этой Мадонною, принадлежит к счастливым часам жизни… Вокруг меня всё было тихо; сперва с некоторым усилием вошёл в самого себя; потом ясно начал чувствовать, что душа распространяется; какое-то трогательное чувство величия в неё входило; неизобразимое было для неё изображено, и она была там, где только в лучшие минуты жизни быть может. Гений чистой красоты был с нею». Знакомые слова? Всё верно, Пушкин позаимствовал их у своего учителя, назвав «гением чистой красоты» Анну Петровну Керн.

Перефразируя того же Виппера, скажем, что Микеланджело был мастером выражения, а Рафаэль – величайшим в европейской живописи мастером изображения. Дружбы между ними быть не могло – разные характеры. Рафаэль вёл светский образ жизни, ходил в окружении поклонников, был всеобщим любимцем. Микеланджело был замкнутым, ни с кем не сходился близко. Однажды, встретив Рафаэля в толпе почитателей, Микеланджело едко заметил: «Всегда вы со свитой, как генерал!» Рафаэль парировал: «А вы вечно один, как палач». Тем не менее когда Рафаэль решил однажды потребовать со своего заказчика повышенной платы, то призвал в свидетели Микеланджело. Тот пришёл, молча осмотрел фрески и заявил, указывая на голову сивиллы: – Одна эта голова стоит сто экю, а остальные не хуже. Два гения были слишком благородны для того, чтобы сводить друг с другом счёты, вредить или ставить палки в колёса. Рафаэль нашёл место для Микеланджело в своей «Афинской школе» – тот представлен в образе Гераклита Эфесского, самого одинокого персонажа фрески…

Самая суть профессии натурщицы – в том, чтобы не рассчитывать на особое отношение, да и вообще не ждать от жизни слишком многого. Возможно, именно поэтому большинство натурщиц, пусть даже очень молодых и чрезвычайно красивых, воспринимали свою работу не как призвание, а как временное занятие и случайный приработок. Пока не выйдешь замуж и не встретишь свою истинную судьбу; которая всё расставит по местам, можно заняться и этим. Однако с Лидией Делекторской, помощницей, натурщицей и музой Анри Матисса, судьба вела себя особенно ревниво – не давала ей сделать буквально ни шагу в сторону.

Существует мнение, что вытянутыми лицами, нарушенными пропорциями и незрячими глазами портреты кисти Моди (так в близком кругу называли Амедео) обязаны абсенту, который невоздержанный художник пил практически как лимонад (впрочем, кое-кто и про Эль Греко говорил, что он страдал косоглазием и астигматизмом). Что поделать, толкователи искусства часто ищут опору в понятном и знакомом. Но достаточно посмотреть на фотографию Жанны Эбютерн в возрасте девятнадцати лет – как раз тогда она познакомилась с Дэдо (ещё одно имя-прозвище художника), – чтобы убедиться в том, что длинная шея, хрупкость, характерный наклон головы и отстранённый, «невидящий» взгляд существовали в реальной жизни и, возможно, помогли Моди отыскать свою манеру. «Она явилась и зажгла…» Жаль, что огонь прогорел так быстро.