Цитаты из книги ДПП (НН)

Что значит – та же фотка вверх ногами? Послушай, ЙЦУКЕН, а когда ты переворачиваешь свою Машу Порываеву со спины на живот, у нее что, вырастает там что-то новое? Может, тебе просто не нравится, как мир устроен, ЙЦУКЕН?

Степа уважал психоанализ, считая его чем-то вроде рыночной экономики души.

«Человек рожден для счастья, как птица для полета! Чикен Макнаггетс»

Как и другие дети, он задавался великими вопросами, на которые не знает ответа никто из взрослых. Отец отвечал как мог, со стыдом чувствуя, что ничего не понимает про мир, в котором зарабатывает такие огромные деньги, — словом, все было как в обычной семье.

Когда его впервые посетила эта мысль, он спросил отца: «Папа, а сколько динозавров съедает в час наша машина?» Эти слова, показавшиеся отцу ребячьим бредом, имели, как мы видим, достаточно серьезную подоплеку.

Он не ждал от избранницы, что она будет высокоточной секс-бомбой или бывшей шпагоглотательницей, перековавшей мечи на орал.

Сейчас ведь что квартиру обставить, что душу – со всем помогут, был бы лавандос… Так, секундочку… Но ведь душа – это вроде ты и есть? Для кого же ее тогда обставляют, раз становишься просто табуреткой? Наверно, для того, кто на табуретке сидит. А кто это? Зюзя говорит, кто-то невидимый, но с очень тяжелой жопой.

Меняя какую-то одну привычку, человек часто не осознает, что расстается с привычным укладом жизни.

Степа знал, что древним богам приносили в жертву быков, сжигая их на костре. Несколько недель он всерьёз обдумывал ритуальный поджег одного из коровников в совхозе...

..самый страшный на земле яд - ум.

Бросается в глаза, что особое раздражение Кики во всех случаях вызывает Жан Бодрияр, часто называемый «Бодриякром» — по аналогии с термином «симулякр» (которым Кика чудовищно злоупотребляет в «Македонской критике», оговариваясь, правда, следующим образом: «Читатель понимает, что слово "симулякр", как его употребляю я, есть всего лишь симулякр бодрияровского термина "симулякр").

Когда машина поравнялась с будкой охраны у знакомых ворот, по радио тихо запел Гребенщиков:

Меня зовут семнадцатый Идам. Меня вы знаете сами по чаше с кровью, девяти ногам и скальпу с волоса-ами...

Он что-то тихо разъяснял переводчику в полосатом костюме-тройке, который шустрил рядом, с энергией ретранслируя это в прижатую к сизой щеке трубку:

• Absolutely! The fact that he ain't no pig no more is exactly the shit that pisses everybody here the fuck off!*

  * Именно! То, что он больше не является сотрудником правоохранительных органов - как раз та самая проблема, которая вызывает здесь наибольшую озабоченность.

Все в нем выдавало осведомителя ФСБ - восемь триграмм на засаленной шапочке, нефритовый дракон на впалой груди, расшитые фениксами штаны из синего шелка и три шара из дымчатого хрусталя, которые он с удивительной ловкостью крутил на ладони таким образом, что они катались по кругу, совсем не касаясь друг друга. Когда он взял в руки гитару и, отводя глаза, запел казацкую песню лОй не вечер», Степа укрепился в своем подозрении. А когда Простислав предложил принять ЛСД, отпали последние сомнения.

Временами, когда он чувствовал, что скоро не сможет, так сказать, удержать чашу наслаждения, не расплескав её, Стёпа проделывал одно странное действие.

«Увы, международные финансовые хищники просчитались – вместо крови они высосали из России весь многовековой ядовитый гной, который теперь безуспешно пытаются переварить»