Цитаты из книги The Maniac

Я видела, как сильно он боится. И не только смерти. Второй самый большой страх моего отца в конце жизни — что его работа не выдержит проверку временем, а его самого забудут.

Он вел себя как ребенок, словно смерть это то, что бывает с другими, он никогда не думал о ней и потому не был к ней готов.

Ужас перед собственной смертностью вытеснил все остальные мысли.

Их боги — ходячие мертвецы. Они утратили свое величие. Они не могут придать смысл миру, потому что от них уже ничего не осталось, они — рухлядь, которую мы зачем-то повсюду таскаем за собой; такие же полуживые и немощные, как повозки, запряженные лошадями, ты наверняка видел такие на улицах Нью-Йорка. Да, повозки еще ходят, но на автомобиле доберешься быстрее. Боеголовку переносит ракета, способная долететь в любую точку мира, а не мул на своем хребте.

Совершенно невозможно узнать, на что способен код или какой-то его фрагмент, пока не запустишь его.

Не нужно копировать наши медленные мысли и вымученные логические процессы — пусть разум сам собой разовьется в цифровом мире, вырастет в процессе эволюции, а наша роль в этом процессе маленькая, как у заботливого садовника: работать на земле, деликатно стимулировать рост, подрезать те ветви древа жизни, что плохо прижились, освобождать место корням, чтобы они глубже зарывались в землю в поисках питательной среды.

По тому, о чем он спрашивал, можно было судить о том, как он думает, ведь по вопросам и стоит судить о человеке.

Когда я понял, что он делает, и пошел против него, он поступил так, как на его месте поступил бы любой воспитанный человек, когда хочет кого-нибудь уничтожить, — начал игнорировать меня.

Эти звери биологи только и умеют изучать живые организмы, отрывая им ножку за ножкой. Понимание через уничтожение. Да кому такое в голову может прийти?

Я всё же не сошел с ума, не дал отчаянию довести меня до безрассудства и безумия. А ведь мог. Я знаю, что такое безумие. Мельком видел берега этого страшного континента вдалеке, замечал его мрачное влияние на других, слышал его зов, меня манили идеи на самом краешке разумного. Но я не сумасшедший. Я ученый.

Чтобы машины стали по-настоящему разумными, они должны ошибаться, не просто делать ошибки и отклоняться от изначальной программы, но и совершать случайные абсурдные поступки.

Нечто совсем маленькое, настолько крохотное и незначительное, что не увидишь, как оно появляется на свет, может тем не менее открыть нам новые удивительные перспективы, потому что через него пробивается более сложное мироустройство.

Есть такие концепции, которые только тогда падают на землю и дозревают, когда наука и техника достигает нужного уровня в своем развитии.

То, что до сих пор Земля поощряла органохимические формы жизни, еще не означает, что вырастить другие организмы на совершенно иной основе невозможно.

Вы настаиваете на том, что машина чего-то не может. Скажите мне, чего именно она не может, и я запросто соберу такую, которая будет делать ровно то, что вы хотите.

Глядя на него, завороженного страшными махинами, и зная, на что он способен, я понял тогда: он обречен, мы все обречены, а я и подавно.

Человек сам выбирает, чем заполнить эту пустоту, и его судьба зависит от этого выбора, если мы вообще хоть что-то выбираем.

Хуже отсутствия веры может быть только ее утрата.

В Миттельевропе фанатизм — это норма, даже среди нас, математиков.

Он берет предмет, снимает с него всё лишнее до самых аксиом и превращает в предмет анализа, в чисто логическую задачу.