Цитаты из книги Килл Крик

Уэйнрайт выдержал ее взгляд. Даже зрелище деформированного зрачка его не смутило. Он принялся постукивать пальцем по ноге, готовясь нанести следующий удар. – А это из рецензии на вашу предыдущую книгу «Поход плоти»: «Мор снова лезет из кожи вон, шокируя всех и вся в достойной восхищения, но бессмысленной попытке доказать, что женщина способна писать мерзости не хуже мужчины». От звука, с которым Мор опустила свой стакан на кофейный столик, Дэниел вздрогнул. – Если бы эту книгу написал Баркер или Паланик, если бы Кроненберг снял об этом фильм, никто бы и не вякнул. – Значит, вы думаете, что хоррор – это мужской клуб? – Я думаю, мне единственной из сидящих в этой комнате предлагали издательский договор в обмен на минет.

Сэм неловко кивнул в объектив, то же сделали и остальные. Было жутковато сидеть перед горящим в сумраке красным глазом камеры, сигнализирующим о том, что его изображение сейчас транслируется миллионам зрителей по всему миру. Итак, Сэм оказался в старом темном доме где-то посреди канзасской сельской глуши, и ему предстояло вести светскую беседу с четырьмя новыми знакомыми. Тишину нарушали лишь звон льда в стаканах и потрескивание огня. Если в доме сестер Финч и водились духи, они наверняка были поражены чудесами современных технологий.

– Ну, я хочу сказать, я ни одному слову не поверил. По-моему, это какая-то чепухня. – Не знаю, что пугает меня больше, – заявила Мор, – то, что вы прочли эту кошмарную книгу целиком, или то, что вы сейчас на полном серьезе употребили слово «чепухня». – Не каждую фразу следует приправлять нецензурной лексикой. – У нас с вами, наверное, просто разные подходы, да, мистер Манниак? Я пишу о том, что люди думают, а вы говорите людям, что им думать. Не волнуйтесь, вы не первый святоша, считающий, что он праведнее всех на свете. Щеки Дэниела вспыхнули румянцем. – Я не считаю себя праведнее всех на свете. Я считаю, что книга должна преподавать урок посредством развлечения. А вы используете литературу для восхваления всяких отклонений. – Довольно вам, – сказал Себастьян. Мор не обратила на старика внимания. Она развернулась и уставилась на Дэниела темными стеклами своих очков: – Я всего лишь побуждаю своих читателей освободиться от искусственно сфабрикованной морали, которой их каждый день пичкают лицемерные проповедники и политиканы.

Центр Гетти появился в Лос-Анджелесе не так давно: он открыл свои двери для посетителей в 1997-м. Пожалуй, именно это в нем больше всего нравилось Мор по сравнению с прочими художественными музеями – у Центра Гетти не было своей истории. Он притворялся таким же древним и почтенным, как экспонаты, выставленные в его стенах. Старая душа в новой оболочке. Здание полагало, что окажет искусству честь, оберегая его, демонстрируя его людям. Оболочка пригласила душу к себе. Однажды оболочка рассыплется, и душа найдет себе новое вместилище. Душа-паразит.

Он двинулся вперед, подошел к книжным башням. Там были дешевые издания. Подозрительно тонкие. Заголовок и имя автора еле умещались на корешках. Рисунки на обложках были наивные. Мультяшные. Как в популярных комиксах-ужастиках Entertaining Comics пятидесятых годов, только без их подспудного очарования. Заголовки были напечатаны здоровенным «страшным» шрифтом, больше подходящим для хэллоуинских украшений. Каждый заголовок содержал идиотскую остроту, а романы представляли собой серию историй о прóклятой школе: «А голову я дома забыл», «Лес отрубленных рук», «Звонок для мучителя», «Упырь с соседней парты». Серия называлась «Ужас возвращается» и явно предназначалась для подростков, жаждущих дурацких страшилок, сдобренных неуклюжей моралью. Даже имя автора звучало дурной шуткой – Дэниел Манниак. Сэм взял книгу с верха стопки и слегка помял – та легко согнулась в руках. О многослойном нарративе тут и речи не шло. Это был фастфуд. И, объевшись этими книжками, можно легко испортить себе здоровье.

– Хоррор сейчас популярен как никогда раньше, так? Но до недавнего времени никому не удавалось придумать способ достучаться до интернет-аудитории вне фэндома. – Он рубанул руками воздух, обозначая пространство за пределами невидимой нити. – А я нашел возможность заинтересовать рядового любителя хоррора и даже завоевать внимание тех, кто никогда не проявлял интереса к этому жанру. И удалось мне это благодаря хоррор-ивентам на «Страхе в эфире». Поэтому сайт каждый месяц и посещает больше ста миллионов человек. Поэтому мы не просто крутейшая хоррор-платформа двадцать первого века – мы крутейшая поп-культурная платформа. Вот так-то.

– Тогда дом сестер Финч, – раздался девичий голос. Повернувшись, Сэм поразился тому, что студентка, несмотря на свою явную материальность, казалась привидением: темная фигура растворялась в окружающих ее тенях. – Я знаю, что в этом доме есть духи. Я там была. – В скобках: нет! – крикнул какой-то парень с галерки. Девушка расправила плечи, готовая принять вызов. – Я была там. Прошлым летом. Нашла дыру в ограде и дошла до дома. Открыла входную дверь. Вошла прямо внутрь. И я стояла там – я серьезно! – я стояла там и… и услышала вроде как стон. Вроде… вроде как женщине больно. Может, это был какой-то зверь. Но что-то мне говорило… что это не зверь. – И что дальше было? – Это уже спросила другая девушка. – Дальше я убралась оттуда на хрен, что же еще? Аудитория взорвалась хохотом, в котором почти потонул звук мобильного Сэма. Он запустил руку в карман, выключил будильник и объявил: – Конец лекции. Увидимся в пятницу.

– А как же Сталл? Там точно есть паранормальная активность! Сэм отхлебнул из дорожной кружки, ощутив на губах горький поцелуй еле теплого кофе. Разобравшись с «готической» частью курса, он перешел к достижениям литературы о сверхъестественном, начиная с Шеридана Ле Фаню, М. Р. Джеймса и заканчивая… ну… да какая разница? Стоило студентам начать задавать вопросы, как разговор ушел далеко в сторону от темы. – Сталл… – Сэм прикрыл глаза и потер лоб. – Врата в ад. Мы все слышали эти истории. Когда Папа в девяносто третьем году летел в Денвер, он велел пилоту обогнуть «нечестивое место». Об этом вы можете прочесть в подробностях, если найдете в Time девяносто третьего года интервью с Иоанном Павлом Вторым, только вы его не найдете, потому что этого интервью не было. Поверье гласит, что, если швырнуть стеклянную бутылку в каменную стену местной церкви, бутылка не разобьется, однако сотни разбитых бутылок, захламляющих церковный двор, свидетельствуют об обратном. Мне горько это говорить, но Сталл – не более чем городская легенда, обладающая, впрочем, уникальным местным колоритом, что само по себе можно считать поводом для гордости.

Сэм начинал новый роман уже раз сто. Он перепробовал бесчисленное множество первых предложений. Каждое из них хранилось в отдельном файле в папке, заслуженно озаглавленной «Херня». Малыш Келлер Рид проснулся посреди ночи, увидел в темноте свое дыхание, похожее на замерзшее облако, и понял, что тот человек снова вышел из шкафа. Понадобилось четыре человека, чтобы поднять выбеленный солнцем могильный камень с поля позади дома Келлера Рида. Сара Энн пристально глядела на свое отражение в зеркале, дожидаясь, когда оно зашевелится первым. В четверть четвертого утра в свой шестнадцатый день рождения Сара Энн, спотыкаясь, добралась до дома и увидела бледное лицо в окне своей спальни. У рыбаков был обычай приколачивать голову самой крупной рыбы из улова к телефонному столбу на Ривер-роуд, но голова, на которую глядел шериф Бимонт, принадлежала не вытащенному со дна реки сому – она принадлежала Саре Энн Бейкер. Куклы не было там, где она оставила ее прошлым вечером. И, пожалуй, самое вдохновенное: Сэм, ты говно, а не писатель, и никогда не напишешь ничего хоть сколь-нибудь стоящего, потому что сам ты фальшивка, да и книги твои – дрянь.

Мор уже протянула руку, чтобы сорвать послание с двери, но вдруг замерла. На конверте не было марки. Не было обратного адреса. Отправитель доставил его лично. «Не открывай», – предостерег внутренний голос. Это было глупо. Что страшного может оказаться в конверте? Однако мысленно Мор перебрала все возможные варианты, все опасности: любовное письмо от сталкера, гневное послание от злобной мамаши, считающей, будто это Мор виновата в том, что ее ребенок себя режет, любезности от соседа, которого она знать не желает. И наконец, самое тревожное: это может оказаться ни то, ни другое и ни третье, а нечто совершенно неожиданное.

– Чего мы не знаем? – задал он риторический вопрос, и голос эхом отозвался в самых темных и дальних уголках похожей на пещеру аудитории. – Что скрыто – намеренно скрыто – от нас? Готическая традиция имеет дело с тайнами, мрачными тайнами, ужасными тайнами, скрывающимися прямо за фасадом обычной жизни. Современный хоррор до сих пор находится под сильным влиянием этой традиции. Но тайны больше не поджидают нас в жутких старинных замках. Готика вторгается в нашу повседневную реальность. На старую ферму из «Техасской резни бензопилой». В японский пригородный дом из «Проклятия». Даже на видеокассету из «Звонка». В литературе восемнадцатого-девятнадцатого веков зло, распространяющееся, подобно заразе, обитало в ветхих руинах – мы видим это в «Монахе» Льюиса, «Удольфских тайнах» Радклиф и «Мельмоте Скитальце» Метьюрина, – но теперь оно проникло в наши города, в наши пригороды, в наши дома. И это гораздо страшнее, не так ли?

Дом, обагренный кровью, не может избежать жестокого приговора молвы. Городские жители, которым случалось ехать по тихой проселочной дороге в Канзас-Сити, начали говорить об особняке так, словно он был живым существом. Они рассказывали, какую жалость будил в них бедный печальный дом, осиротевший, в точности как сотни детишек, чьи родители погибли в жестоких приграничных боях перед Гражданской войной. Никто не мог знать, что творилось в пустом здании долгими темными зимними ночами, когда ветер вырывался из лесной чащи и заставлял дребезжать оконные рамы. Просто было там нечто, вынуждавшее путешественников ускорять шаг на дороге близ Кровавого ручья. Такой большой и роскошно выстроенный дом не мог стоять пустым вечно. Находились люди, которые пытались там обосноваться. Но никто не чувствовал себя в доме уютно, и почти все жильцы съезжали в течение года. Они не могли толком объяснить, что заставляло их покинуть особняк. Его стены словно отказывались принимать людское тепло. Даже в разгар лета стоило перешагнуть порог – и воздух резко становился холоднее. Дом стали считать дурным местом. Его начали бояться.