Цитаты из книги Эвмесвиль

И это определяет его поведение: он не инвестирует эмоциональные ценности.

"Земля всегда во всём участвует. Брут, первопредок, был Тупицей. Его так прозвали за то, что он, ощутив грозящую опасность, повел себя по идиотски. Он сопровождал сыновей Тарквиния к Дельфийскому оракулу, где они спросили, кто получит наследство отца. И в ответ услышали: "Тот, кто первым поцелует мать". На обратном пути Брут, будто случайно упав, коснулся губами земли. Так пророчество исполнилось."

грамматика — мертвая наука. Потому-то в рамках изучения вымерших языков ею занимаются серьезней, чем в связи с языками нынешними.

Мировой дух любит неисписанные листы; как только листы заполняются письменами, они опадают сами собой.

В молчании авторитет воздействует еще сильней, чем в речах; это справедливо как для монарха, может быть и неграмотного, так и для преподавателя высокого духовного ранга.

реально лишь то, что не может быть выдумано.

Хороший комик производит впечатление на зрителей уже одним своим обликом - комичностью самой по себе.

Мечта рано иди поздно достигает кульминации; она становится слишком сильно - и нам приходится ее оборвать.

Если кто-то готов рискнуть головой, не следует портить ему игру, такого нужно принимать всерьез. Это относится и к голодовке. Каждый, кто вступает в борьбу, имеет право на то, чтобы с ним обходились по закону военного времени.

Нет более сильного лекарства против твердо стоящей на ногах оппозиции, чем возможность приписать ей какое-нибудь покушение.

Утрату совершенного можно ощутить лишь тогда, когда совершенное все еще существует. К нему и относится намек, дрожь пера в руке. Стрелка компаса дрожит, потому что есть полюс. По своему атомарному строению она ему родственна

Если на знамени написано "гуманность", то сие означает не только исключение врага из общества, но и вообще лишение его человеческих прав.

Я считаю дурным историческим стилем насмехаться над заблуждениями предков, не выказывая уважения эросу, который был с ними связан. Мы, как и наши предшественники, находимся в плену духа времени; глупость переходит по наследству, мы лишь надеваем новый шутовской колпак.

Времени присуще неутолимое беспокойство: каждое мгновение изглаживает предыдущее.

Там, где все движется - да к тому же еще в одном и том же направлении, будь то направо, налево, вверх или вниз, - человек покоящийся оказывается помехой. Его воспринимают как некий упрек - и, натыкаясь не него, считают вредителем.

С этим связаны и мои страдания: с неисцелимым несовершенством, не только сотворенного мира, но и собственной личности. Осознание такого несовершенства ведет, с одной стороны, к вражде с богами, а с другой — к самокритике.

Как поэт взвешивает слово, так и историку следует взвешивать деяние — по ту сторону добра и зла, любой мыслимой морали.

Когда мы обращаем взор назад, мы видим могилы и руины, груды развалин. При этом мы сами подчиняемся отражательному эффекту времени: полагая, что двигаемся вперед и дальше, мы на самом деле приближаемся к этому прошлому. Вскоре мы будем принадлежать ему: время нас обгонит. И эта печаль тенью падает на историка. Как исследователь, он не более чем копатель в пергаментах и могилах, но потом, держа на ладони череп, он ставит судьбоносный вопрос.

Как получается, что снежный ком превращается в лавину? Прежде всего, ком этот должен быть — как и всё вокруг — из снега; об остальном позаботится наклонная плоскость. Точно так же и люди, и идеи должны быть конформны исторически истощенному времени конца — а ни в коем случае не самобытны, не элитарны.