Цитаты из книги Джен Эйр

никогда я не уставала читать ему, никогда не уставала сопровождать его, куда он хотел пойти, делать для него то, чего он пожелал бы.

разговаривать для нас - значит думать вслух, только с большей живостью и удовольствием.

Наш медовый месяц будет длиться до конца нашей жизни, и его счастье померкнет только над твоей или моей могилой.

Обрести право обнимать того, кто мне дорого, целовать того, кого я люблю, опираться на того, кому доверяю, - это ли значит приносить жертвы?

Вместо того чтобы жить для себя, в себе и с собой, как положено разумным существам, ты только и думаешь, как бы обременить своею слабостью чужую силу.

И чем выше было бы её превосходство. тем сильнее она восхищала бы меня - и тем большее спокойствие я обрела бы.

Моя душа тверда, как скала, незыблемо встающая из бездны бушующего моря. Узнайте же меня в моем истинном качестве — холодного и черствого человека.

Моя голова покоилась на лоне соблазна, я склонил шею под его цветочное ярмо и отведал из его кубка. Но я увидел, что моя подушка горит; в цветочной гирлянде — оса; вино отдает горечью; обещания моего искусителя лживы, его предложения обманчивы. Все это я вижу и знаю.

Обыкновенный нищий нередко вызывает подозрения; хорошо одетый нищий их вызывает неизбежно.

Мы знаем, что бог вездесущ; но, без сомнения, мы больше всего чувствуем его присутствие, созерцая величие его творений; и именно в безоблачном ночном небе, где его миры свершают свой безмолвный путь, мы яснее всего чувствуем его бесконечность, его всемогущество.

для вас я только шелуха, которую терпят ради зерна...

Мне всегда было свойственно отвечать коротко на краткий вопрос и прямо - на прямой.

Мне всегда доставляло удовольствие уступать власти - если эта власть была разумной - и подчиняться твердой воле, когда мне позволяли совесть и собственное достоинство.

Твоё положение в моём сердце, и дорого поплатятся те, кто посмеет оскорбить тебя теперь или потом.

Если постоянно быть хорошими и кроткими с теми, кто жесток и несправедлив, дурные люди начнут всегда добиваться своего, потеряют всякий страх и поэтому не только не станут меняться к лучшему, а, наоборот, будут делаться всё хуже и хуже. Если нам наносят удар без малейшей причины, мы должны отвечать самым сильным ударом, на какой способны. Я в этом убеждена: таким сильным, чтобы тот, кто нам ударил первым, навсегда закаялся поднимать на нас руку.

Но мне трудно было найти подходящие слова, – дети способны испытывать сильные чувства, но не способны разбираться в них. А если даже частично и разбираются, то не умеют рассказать об этом.

У меня есть маленький мальчик, он моложе тебя, но выучил наизусть шесть псалмов; и когда спросишь его, что он предпочитает – скушать пряник или выучить стих из псалма, он отвечает: «Ну конечно, стих из псалма! Ведь псалмы поют ангелы! А я хочу уже здесь, на земле, быть маленьким ангелом».

А тебе хотелось бы поступить в школу? Я снова задумалась; едва ли у меня было ясное представление о том, что такое школа. Бесси иногда говорила, что это такое место, где молодых барышень муштруют и где от них требуют особенно хороших манер и воспитанности.

Нет, мне бы не хотелось жить у бедных, – ответила я. – Даже если бы они были добры к тебе? Я покачала головой. Я не могла понять, откуда у бедных возьмется доброта; и потом – усвоить их жаргон, перенять манеры, стать невоспитанной – словом, похожей на тех женщин, которых я часто видела возле их хибарок в деревне, когда они нянчили ребят или стирали белье, – нет, я была не способна на подобный героизм, чтобы купить свободу такой дорогой ценой.

И все-таки твой долг – все вынести, раз это неизбежно; только глупые и безвольные говорят: «Я не могу вынести», если это их крест, предназначенный им судьбой.