Hitlers Wien. Lehrjahre eines Diktators

После окончания войны Кубичека арестовали из-за его отношений с Гитлером. Он провёл 16 месяцев в лагере для интернированных лиц Глазенбах, где его постоянно, хоть и безуспешно, допрашивали. Воспоминания Кубичека и письма Гитлера хранились в стене его дома в Эфердинге.

Большинство историков доверяют Етцингеру, а не Кубичеку. Етцингер несомненно был противником Гитлера, то есть с политической точки зрения он находился на «правильной» стороне фронта. Ему удалось представить Кубичека именно «другом Гитлера», недостоверным и политически сомнительным свидетелем. Последний не имел возможности защищаться: в 1956 году, когда вышла книга Етцингера, он умер.
Негативные последствия этих нападок заметны в историографии и поныне. Сегодня в научной литературе всё ещё имеют хождение два фальшивых утверждения Етцингера. Первое из них: Гитлер оставил мать умирать в одиночестве. Такая версия гораздо больше соответствовала политическим настроениям эпохи, чем утверждения Кубичека о том, что Гитлер был заботливым сыном, поэтому биографы Гитлера её с удовольствием подхватили.

Сходство с рассказом Гитлера про его работу на стройке доказывает в очередной раз, что «Моя борьба» — вовсе не автобиография, а пропагандистский текст. Гитлер и тут пишет не о собственной жизни, а повторяет политические россказни, на которые была щедра венская пропаганда.

Ни один свидетель не подтвердил, что Гитлер работал в Вене на стройке. Не объявился и ни один товарищ по работе, даже тогда, когда люди прилагали все усилия, чтобы их признали знакомыми Гитлера.

Книга Йозефа Грайнера «Конец мифа Гитлера», вышедшая в 1947 году, по содержанию разительно отличается от рассказов четырёх выше названных свидетелей. После 1945 года на немецком языке впервые опубликовали воспоминания «инсайдера», что гарантировало успех у публики.

Грайнер утверждает, будто знал Гитлера в 1907–1908 годах, причём по общежитию на Мельдеманштрассе. Однако в эти годы — как сейчас точно установлено — Гитлер проживал сначала в Линце, а потом на квартире у госпожи Закрейс вместе с Кубичеком. Грайнер даже заявил, что якобы получил от смертельно больной Клары Гитлер написанное «дрожащей рукой» письмо с благодарностью за помощь, но оно, увы, затерялось

Автор книги рассчитывал на сенсацию. Он рисует жуткий, абсолютно пошлый портрет молодого Гитлера — в соответствии с ожиданиями читателей после войны.
Подведём итоги. Дважды Грайнер сочинял тексты, которые сулили успех и политические дивиденды: до 1945 года — легенду о Гитлере как о «мессии», после 1945 — легенду о сифилитике и обманщике. И его книги, конечно же, не могут рассматриваться в качестве серьёзных источников.

Это означает, что не соответствуют действительности и те «факты», которые вот уже пятьдесят лет авторы книг о Гитлере пересказывают вслед за Грайнером, в большинстве случаев напрямую его не цитируя. Будущим биографам предстоит, приложив немалые усилия, тщательно «вычистить» Грайнера из существующей литературы, чтобы добиться достоверной картины. Избавиться предстоит и от тех историй, которые основывались на данных из книги Грайнера — например, от самой известной легенды о том, как Гитлер заразился сифилисом от еврейской проститутки.

Венский, как и вообще европейский модерн означал протест против чопорности «буржуазного» XIX века. Художники-экспрессионисты выступали против слащавой идиллии, за освобождение от моральных пут, за правду, просвещение и обнажение как телесных, так и общественных язв и проблем. «Примерных бюргеров» особенно раздражал тот факт, что модернисты не просто пропагандировали в своих произведениях либертинаж и промискуитет, но и практиковали их в частной жизни. И совершенно сознательно становились возмутителями спокойствия в консервативной католической среде.

В ту эпоху наука больше чем когда-либо считалась врагом веры, а университет — бастионом аморальности и бесстыдства.

Если христианских социалистов модернизм возмущал с точки зрения католической этики, то пангерманцев не устраивал один из главных признаков прогрессивного искусства — его интернациональность. Они вступили в борьбу под лозунгом: «Искусство — не интернационально, оно — народно»

«Интернациональное», «безнравственное и безбожное» — главные ругательства антисемитов, используемые против евреев и их друзей — «прислужников евреев». Венский модернизм считался еврейским, «отпор еврейству» в Вене, управляемой антисемитом, был центральной задачей в области культуры.

Строго говоря, венский модерн был не таким уж и «еврейским», стоит только вспомнить Густава Климта, Альфреда Роллера, Оскара Кокошку, Эгона Шиле, Рихарда Штрауса, Альбана Берга, Отто Вагнера, Йозефа Хофмана, Адольфа Лооса — кто из них еврей? Но антисемиты копали до тех пор, пока не находили у художников-модернистов еврейских предков. Указывая на них, они сразу отвергали произведение искусства как «еврейское».

Венцы столкнулись лицом к лицу с чужими им соотечественниками, которые — в немыслимом прежде количестве — робко, неловко и беспомощно передвигались по столице. Зачастую неграмотные, не умели даже толком объясниться. Разница в образовании и благосостоянии в огромной империи была гигантской: 513 тысяч из 730 тысяч жителей Буковины не умели ни читать, ни писать. Доля неграмотных среди русинов, сербо-хорватов и румын того времени — более 60 процентов, среди немцев — всего 3,12 процента, а среди чехов — даже ещё меньше, 2,38 процента

Разница в развитии, о которой судили по внешнему виду, поведению, языку и опрятности, давала основания поверить в неравенство людей: «цивилизованные» чувствовали себя в сравнении с «примитивными» людьми лучшего сорта. В Вене «благородным народом» по отношению ко «второстепенным» народностям монархии чувствовали себя немцы.

Из-за жилищных проблем, инфляции и растущей безработицы в Вене всё больше разгоралась ненависть к чужакам и обострялись национальные конфликты. Ведь поток приезжих не уменьшался, наоборот. А развитие транспорта, в первую очередь — железных дорог, тоже способствовало увеличению миграционных потоков. Быстрый рост промышленности привлекал все новую рабочую силу. Количество фабрик в пригородах Вены выросло с 1880 по 1910 год на 133%. Строительство жилья и социальных учреждений не поспевало за этими темпами. Больницы, воспитательные дома, школы, университеты были переполнены. Всё громче звучали призывы в госпиталях и сиротских приютах отдавать предпочтение местным уроженцам, а определённым группам населения (славянам, восточноевропейским евреям), не помогать вовсе.

Жильцы не имели возможности бороться с домовладельцами. Собственники недвижимости, поддержав Люэгера в начале его карьеры, обладали теперь большим политическим влиянием и пользовались особым покровительством бургомистра. Венская куриальная избирательная система давала богатым преимущества перед «пролетариями», они-то и обеспечивали ему голоса на выборах. Венский домовладелец обладал почти абсолютной властью. Город предоставлял жильё исключительно членам христианско-социальной партии и тем, кто её поддерживал.
Нехватка жилья и рост арендной платы усиливались с каждым годом из-за непрекращающегося притока приезжих, что ощутили в итоге и люди с более высоким уровнем доходов — например, государственные служащие, чьи оклады перестали повышать. Многодетные семьи даже в однокомнатных квартирах часто сдавали угол, чтобы собрать деньги на арендную плату. В рабочем районе Фаворитен в одной квартире из кухни и комнаты, без водопровода, проживали до десяти человек. Почти все подвалы использовались как жилые помещения. Пустующие днём кровати тоже сдавались. Человек, снявший в аренду кровать, имел право спать на ней восемь часов в оговоренное время дня или ночи.

Предвыборная борьба 1911 года шла с нарушением всех правил: дело дошло до подтасовок, фальшивых имён в избирательных бюллетенях и обмана избирателей. Два фронта с ненавистью противостояли друг другу: с одной стороны, антисемиты в коалиции с христианскими демократами и немецкими националистами, с другой стороны — т.н. «еврейские партии», социал-демократы и немецкие либералы, которых антисемиты назвали «еврейскими либералами». Представители первого лагеря расписывали ужасы «еврейского» господства в Вене, представители второго — кошмары «клерикализма».

Знания, полученные в Вене, Гитлер позже использовал для инсценировок партийных съездов в Нюрнберге, ведь они были сродни театральным представлениям, а также для самых разных празднеств и торжественных мероприятий.

Море красных флагов, парадные марши под барабанную дробь и музыку Вагнера, по преимуществу в тёмное время суток, когда зрителей легко настроить на торжественный и сентиментальный лад, — всё это напоминает образцовую инсценировку оперы Вагнера, где кульминация — появление и выступление рейхсканцлера.

В общежитии Гитлер открыто говорит о том, каких политиков ценит. Ханиш сообщает: «Он был большим поклонником Шёнерера. Ещё ему был близок Карл Герман Вольф». Шёнерер, лидер пангерманцев, и Вольф, лидер немецких радикалов, представляли в Габсбургской монархии экстремистские немецкие националистические партии.

Но с помощью гуманности и демократии ещё не колонизовали ни одну страну.

Приходя в возбуждение, Гитлер уже не контролировал себя. Он кричал и дико размахивал руками.

Однако в спокойном состоянии Гитлер, по словам Ханиша, совсем другой: полный самоконтроль, хорошие манеры и разговор скорее чопорный.

27-летняя Ангела Раубаль, овдовевшая в 1910 году, на мизерную пенсию чиновника растила трёх малолетних детей и сводную сестру, которая училась в лицее в Линце. Ангела просит опекуна, чтобы тот больше не отправлял Адольфу в Вену его часть сиротской пенсии. Затем она обращается в императорско-королевский окружной суд Линца. 4 мая 1911 года 22-летнего Гитлера допрашивают в императорско-королевском суде венского района Леопольдштадт. Ему ничего не остаётся, как сказать под протокол, что «он может содержать себя самостоятельно и согласен на передачу сиротской пенсии сестре в полном объёме»

Позже Гитлер высказывался о венских рабочих столь же высокомерно и пренебрежительно, с позиции человека, превосходящего их по социальному статусу.

Гитлер, очевидно, причисляет себя к «людям с университетским образованием», а не к рабочим. Он называет себя «выпускником Академии» и не испытывает никакого сочувствия к нуждающимися.

Кубичек видит объяснение в самосознании Гитлера: «Он полагал, что по своему происхождению — как сын австрийского чиновника — он всё-таки принадлежит к другому общественному слою. Вспоминая об отце, он представлял его уважаемым, почитаемым таможенным обер-официалом, которого люди приветствовали, снимая шляпы, чьё слово имело вес в городе.

Итак, на рубеже веков большинство мужчин из буржуазной среды приобретали первый сексуальный опыт с проституткой, испытывая страх перед заражением. Так у них складывался негативный образ женщины, и женоненавистничество получало всё большее распространение.

Число «нелегалок» во много раз превышало число «подконтрольных». На учёте в полиции не стояли ни дорогие дамы полусвета, которых знал весь город и которые появлялись со своими кавалерами в театре и на бегах, ни девушки, занимавшиеся этим ремеслом время от времени в дешёвых гостиницах.

На рубеже веков намеренно закрывали глаза на то, что 40% женщин трудились по найму, большинство из них выполняли чёрную работу на фабриках или в домашнем хозяйстве. Они не могли себе позволить быть только матерями. Трудились и женщины из буржуазного сословия, если их заставляла нужда. Они занимались рукоделием, крайне плохо оплачиваемым: это вязание, вышивание, шитьё. И отсутствие образования, и всевозможные общественные и моральные ограничения не позволяли женщинам выбрать работу, сообразную их талантам.

В период становления женского образования в Цислейтании сразу обнаружился неожиданный феномен: во всех образовательных учреждениях процент евреек был выше, чем в общем составе населения. В 1909/10 учебном году в Нижней Австрии и Вене лицеи посещали 2510 девочек, из них 44,4% были католичками, хотя в ту пору католики составляли 80% населения. 11,6% учениц были протестантками, что в два раза превышает процент в общем составе населения (около 6%), а 40,7% всех учениц были «иудейками»[1415]. Получается, что число учащихся девушек-евреек было в 4–5 раз больше числа евреев в общем составе населения. В гимназиях и университетах эта особенность становится ещё более очевидной, поскольку ещё меньше католичек поступали в высшие учебные заведения.

Определённую роль здесь сыграла традиционная для католической церкви враждебность по отношению к образованию в целом, а в особенности — к обучению медицине, подозрительному с моральной точки зрения. Считалась, что такое образование подрывает нравственность девушек, развращает их и отдаляет от церкви. Студентка медицинского факультета могла видеть обнажённых мужчин, разве это не отпугнёт потенциальных женихов? Девушкам из католической среды приходилось в то время непросто, в семье чаще всего возражали против их учёбы.

В еврейских семьях образование и учёность, напротив, высоко ценили. Даже бедные не только не препятствовали детям в получении образования, но поддерживали их и поощряли. В ту пору в еврейских семьях повсеместно признавали равное право девочек и мальчиков на достойное образование. А женщины, получившие достойное образование, начинали бороться за женскую эмансипацию, которая в глазах антисемитов становилась всё более «еврейской». Политически активные женщины чаще всего вставали на сторону социал-демократов, ведь те больше других боролись за права женщин, не были антисемитами, не были врагами образования. Тем самым борьба за права женщин считалась еврейской, социал-демократической, аморальной и дегенеративной.

Гитлер учился без системы и руководства, ненавидя школы и университеты, не вступая в студенческие корпорации или рабочие союзы. Учился по книгам из библиотек и дешёвым брошюрам, которые распространяли политические партии и объединения. Но прежде всего — по газетам, их он мог поглощать в каких угодно количествах и потом называл своего рода школой для взрослых
Невозможно установить с абсолютной полнотой и достоверностью источники «мировоззрения» Гитлера, которые он сам усердно скрывал. Можно лишь приблизительно реконструировать мозаику прочитанных и усвоенных им сведений. Следует подчеркнуть, что молодой Гитлер обращался отнюдь не только к первоисточникам, то есть к трудам таких философов и теоретиков, как Дарвин, Чемберлен, Дюринг, Лебон, Ницше, Шопенгауэр или Шиллер. Много чаще он черпал информацию из газет, брошюр и популярных сочинений, в которых тиражировались главные тезисы тех или иных модных авторов, каждый раз под иным углом зрения, в зависимости от того, какой насущной задаче они призваны послужить. Установление каждого источника — безнадёжная задача, если только не сохранилось записи личного упоминания его Гитлером, как в случае с Гансом Гольдциром.

Однако ряд общих признаков очевиден. Почти все теории, привлёкшие внимание Гитлера, роднит то, что они не имели отношения к современной университетской науке. Они рождались в умах чудаковатых мыслителей-одиночек, которые ненавидели «официальных» учёных, ибо те справедливо не принимали их всерьёз.

Подобное отношение к науке в ту эпоху было характерно для определённых кругов, где дилетантизм почитался за достоинство.

Мировоззрение Гитлера устроено довольно просто. Оно базируется на биполярных теориях: на учении о расах господ и рабов, сильных и слабых, светло- и темноволосых. Тут наблюдается чёткое разделение на добро и зло, как у Карла Мая, как в опере Эжена д'Альбера (горы и долина), как у Вейнингера (мужское и женское начала, соотнесённые с христианским и еврейским). Правда, в последнем случае это противопоставление гораздо более высокого уровня, оно не так примитивно, как в понимании Гитлера. В основе прочих теорий лежит прямое противопоставление «друг — враг». Зло пытается уничтожить добро. Но не выходит на честный «геройский» бой, а борется, как это принято у «недолюдей», — «бациллами», «паразитами», порчей чистой крови.

С другой стороны, примитивное деление на своих и чужих — тактический приём, которой использовал не только Гитлер, но и все политики, считающие себя «народными трибунами» и стремящиеся манипулировать массами. Гитлер и не скрывал, что использует этот метод. В «Моей борьбе» он пишет: Широкие народные массы состоят не из профессоров и дипломатов. Им недостаёт абстрактных знаний, и они руководствуются скорее чувствами. Именно эмоции формируют их позитивные либо негативные установки. Они способны понять проявления силы только в одном из этих двух направлений и никогда не поймут расположенной между ними половинчатости.

Отдел печати специальной службы гау «Внутренний фронт» подобрал в богатом наследии Шёнерера и другую цитату, подходящую для военного времени: «Я первым признаюсь, что проповедую не только любовь, но и ненависть, и я первым готов драться за утверждение, что если любишь свой народ, то должен уметь и ненавидеть. Когда мой сын вырастет, я спрошу его, умеет ли он любить. И если он ответит да, я скажу: так люби же всё доброе и хорошее в немецкой нации! И потом я спрошу его, умеет ли он ненавидеть. И если он ответит да, я скажу: так ненавидь всё дурное и всё, что вредит немецкому народу»

Люэгер подарил «народу Вены» уверенность в себе. Зальтен пишет: «Только ему удаётся избавить венцев от уныния. Раньше их все бранили. Люэгер их хвалит. Другие требовали от них уважения к себе. Люэгер освобождает их от этой обязанности. Им говорили, что править могут только образованные. Люэгер показывает, как плохо эти образованные умеют управлять. Он, человек с университетским образованием, с учёной степенью, адвокат, костерит врачей, громит адвокатов, поносит профессоров, высмеивает науку. Он отбрасывает всё, что пугает и стесняет толпу, топчет всё это ногами, и кучера, портные, сапожники, зеленщики, кабатчики ликуют, бесятся и верят, что пришло время, о котором им возвещали — «блаженны нищие духом». Он приветствует все недостатки низших слоёв — отсутствие духовных потребностей, их недоверие к образованию, их пьянство, пристрастие к уличным потасовкам, их косность, заносчивость и самодовольство, — и они бесятся, бесятся от удовольствия,

Любая пропаганда должна ориентироваться на восприятие самого ограниченного из тех, на кого рассчитана. Чем меньше… ваш интеллектуальный балласт и чем больше вы затрагиваете чувства масс, тем более убедительный успех вас ждёт. Не нужно стремиться удовлетворить учёных или юных эстетов.

Не только Люэгер, но и его товарищи по партии активно подталкивали избирателей к агрессии. Например, Йозеф Грегориг заявил в Рейхсрате, что в дороговизне хлеба и минеральных удобрений виноватее «мошенники-жиды»: «Я буду рад, если всех жидов перемелют на удобрения… (оживление среди однопартийцев), очень даже рад». А в другой раз он предложил ещё одно средство снижения цен: «Если вы пойдёте и прямо сейчас повесите триста еврейских биржевиков, завтра зерно подешевеет. Сделайте это, вот единственное решение хлебной проблемы. (Аплодисменты однопартийцев. Оживление)»

Другой враг, на рубеже столетий ежедневно поминаемый в газетах, — торговец женщинами; здесь вновь всплывал старый стереотип еврея-обольстителя. Да, криминальные истории подобного рода с участием восточноевропейских евреев действительно имели место. Но, вопреки утверждениям антисемитов, речь шла не о соблазнении «белокурых» христианских девушек, а о торговле бедными еврейками из восточноевропейских местечек, в том числе из Галиции.

Девушки и женщины — как правило, неграмотные, говорившие только по-польски или на идиш — не оказывали сопротивления преступникам, они ведь считали себя связанными узами брака. Так и не поняв, что произошло, они оказывались (чаще всего транзитом через Сербию), в каком-нибудь гамбургском борделе («склад для девушек на экспорт»), или на корабле, направляющемся за океан. В Одессе цена составляла 500–2000 рублей за девушку, в Гамбурге около 1500 марок. В Буэнос-Айресе девушек продавали с аукциона прямо на пристани владельцам публичных домов за 3000–6000 франков или 150 фунтов. Девушки из Галиции среди проституток были третьей по величине группой (после местных и русских), здесь их называли «аустриакас» — «австрийками».