Цитаты из книги Чума

Есть, по-видимому, преступления, слишком чудовищные, чтобы вызывать раскаяние. Угрызения совести — дело инстинкта, инстинкт же отказывается реагировать на явления, выходящие за известные пределы.

Тайна! Нет более магического слова для репортера.

... синий карандаш редактора часто мешает непонятой душе излить свое негодование.

... чем более отвратителен человек, несущий месть, тем месть должна быть обиднее и страшнее.

Не одинок тот, с кем ласково разговаривает случайный спутник в вагоне. Не одинок тот, кто может найти сочувствующего слушателя, говоря о своих личных делах. Не одинок тот, кто в радостный, весенний день может смешаться с толпою на бульваре и обмениваться со встречными приветливым взглядом.

...люди, придавленные нищетой — нищетой, которая нас озлобляет, уродует нашу душу и заставляет на весь свет смотреть с раздражением.

Можно бороться с народным восстанием, можно бороться с фанатическими ордами диких племен, можно бороться со всякою человеческой толпою, пока люди, составляющие ее, хоть сколько-нибудь боятся смерти, хоть немного думают о будущем.

Что ж особенного посидеть в тюрьме? По крайней мере, ни кредиторы, ни полиция не будут тревожить. Отдохнете немного!

Каторжник, осужденный на двадцать лет, мечтает о свободе. Репортер мечтает о каком-нибудь невероятном, чудовищном, захватывающем событии. Сенсационность — своего рода психоз каждого из этих людей. В ней их надежда на славу, на богатство, на лучшее будущее.

Однако, всякий человек должен иметь хоть отдаленную, хоть бледную мечту для того, чтобы согласиться жить и переносить все житейские неприятности.

Но если признавать судьбу, придется признать и Бога.

— Это не просто чума, а чума в квадрате!

Заснул каменным сном отчаяния, как спят люди, нервная сила которых исчерпана страшным потрясением...

Он был парадоксален, как всякий гений.

У нас принято злоупотреблять словом «одиночество». Поэтому редко кто представляет себе всю тяжесть гнета, какой оно накладывает на человеческую душу.

Ему, впрочем, редко в чем-нибудь улыбалось счастье. Пройдя не без страдания ту пору вступления в жизнь, когда каждый человек чувствует, что призван прославиться и разбогатеть, он замерз в положении пасынка литературы, которому, в погоне за новостями, приходится больше работать ногами, чем головой. Такому человеку нет надежды на лучшее будущее, потому что жестокая профессия держит его, не давая опомниться, перевести дух и приискать другое занятие.

[О журналисте, репортёре]

А знаете, — добавил он, лукаво улыбаясь, — будь я на вашем месте, я взял бы да и выпустил чуму на город. Вот была бы картина! Уж тогда не пришлось бы скучать. Люди сразу научились бы и в Бога веровать и любить жизнь.

Представляете вы себе марш прогресса? Нечто до тошноты ритмическое, лязгающее, сухое, в быстром, но не живом темпе.

— То, что раньше было жизнью, теперь сделалось искусством. Вот в чем дело! Я хотел бы дослушать, как выражается в музыке этот ваш прогресс. Вот пакость-то, наверное!

... человек имел душу на месте, а не носил ее, как теперь, вместе с бумажником в кармане.