Цитаты из книги Тайны Блэквуда. Том 1

Он добежал до калитки и выскользнул через нее. Вселенная сужалась за ним, но он даже не обернулся, чтобы проститься с ней. Он бежал вперед, а старые его Миры уменьшались и исчезали.

Жизнь Бессмертного пуста; кроме человека, все живые существа бессмертны, ибо не знают о смерти; а чувствовать себя Бессмертным - божественно, ужасно, непостижимо уму.

Почему же тогда день рождения наступает так быстро? "Наверное, теперь мои дни рождения будут приходить все быстрее и быстрее, - сказал он, глядя в потолок. - Я чувствую это - Мама смеется так громко. И глаза у нее какие-то необычные..."

Каждый человек здесь никто, и каждый бессмертный - сразу все люди на свете. Как Корнелий Агриппа: я - бог, я - герой, я -философ, я - демон, я - весь мир. На деле же это утомительный способ сказать, что меня, как такового, - нет.

Ужас и рок шествовали по свету во все века.

В городе восемнадцать лет - срок недолгий, на приволье же, да ещё столь великолепном, каким было старое поместье, течение времени исполнено более глубокого смысла.

Мы легко принимаем действительность, может быть, потому, что интуитивно чувствуем: ничто реально не существует.

В его речи отсутствовало обращение «сэр», равно как и другие выражения почтительности, которыми настоящий деревенский житель неизменно награждает горожанина, но в ней сквозили мягкость и истинное расположение, которые согревают сердце куда больше, чем внешние проявления вежливости.

Монотонный физический труд таким людям никогда не надоедает, потому что они ни о чем не думают во время работы, так же, впрочем, как и в остальное время.

Смерть (или память о смерти) наполняет людей возвышенными чувствами и делает жизнь ценной.

Все у смертных имеет ценность – невозвратимую и роковую.

Этот взгляд на мир как на систему, где все обязательно компенсируется, повлиял на Бессмертных всемерно. Прежде всего, они потеряли способность к состраданию.

эфиопы считают, что обезьяны не разговаривают нарочно, только потому, чтобы их не заставляли работать

В Риме я беседовал с философами, полагавшими, что продлевать жизнь человеческую означает продлевать агонию и заставлять человека умирать множество раз.

И сразу же буря утихла и воцарилась гнетущая тишина. Белое пламя все еще, точно саваном, окутывало дворец и, устремившись в безмятежную высь, озарило все окрест каким-то сверхъестественным светом, а над зубчатыми крепостными стенами тяжело нависло облако дыма, в очертаниях которого явственно угадывался гигантский конь.

К ужасу своему, я начал свыкаться с этим странным миром и не верил уже, что может существовать на свете что-нибудь, кроме склепов с девятью дверьми и бесконечных разветвляющихся ходов.

Возможно, виною тому – злоупотребление подробностями; такое, я заметил, случается с поэтами, и ложь отравляет все, ибо подробностями могут изобиловать дела, но не память…

Я заметил, что при всем множестве и разнообразии религий это убеждение встречается чрезвычайно редко. Иудеи, христиане и мусульмане исповедуют бессмертие, но то, как они почитают свое первое, земное существование, доказывает, что верят они только в него, а все остальные, бесчисленные, предназначены лишь для того, чтобы награждать или наказывать за то, первое.

Как бы ни был груб и неотесан разум человека, он все же превышает способности существ неразумных.

Я не хочу открывать этот Город; хаос разноязыких слов, тигриная или воловья туша, кишащая чудовищным образом сплетающимися и ненавидящими друг друга клыками, головами и кишками, – вот что такое этот Город.