Цитаты из книги Дань псам. Том 2

Все эти разговоры о «праве». И то, как часто тот, кто заявляет о своих правах, ущемляет чужие. В итоге все сводится к тому, у кого меч больше.

Паузы в жизненной истории вызваны скорее неспособностью выдержать слишком много, достижением того предела, за которым — временное истощение. Однако память ничего не отпускает, она тянется за тобой, словно сеть за кораблём, и в её ячейках запутываются самые странные предметы.

У одиночества — свой путь, годный для того, кто не хочет делить тяготы. Одиночество — неподходящий попутчик для вечно потерянных, но другого они не знают.

Жизнь — переговоры между ожидаемым и неожиданным. И приходится выбирать.

Раны бывают телесные и бывают душевные. Излечить первые проще, чем вторые.

Каллор терпеть не могу похорон. Прославление неудачи. Купание в пафосе. Все живые вынуждены смотреть в улыбающееся лицо смертности — нет, это не для Каллора.

Освободиться от цепей сожалений значит освободиться от самой человечности. И стать чудовищем.

Не бывает сражений слишком крупных, перевеса слишком оглушительного, ведь если даже мы проиграем, если падём — мы будем знать, что жили.

В самом главном мужчины и женщины не различаются. Они рождаются с талантами, со склонностями, с лицами и телами, привлекательными и не очень. И нужно обходиться в жизни тем, что имеешь. У всех и каждого был выбор. Какие-то варианты были проще остальных; страсть быть желанной — не тщеславие, она протягивала руку и вела по простейшему пути. И требовалось совсем немного: просто улыбка и бедра, которые не прочь раздвинуться.

Ненависть — ложь, которая сама насыщается, а ненавидящему дарит лишь иллюзию насыщения, хотя его дух голодает.

Чем выше задран нос, тем легче перерезать глотку.

Сострадание не спасает от тупости. Слезливая забота не заменяет спокойного понимания. Сочувствие не отменяет результатов грубого, хладнокровного наблюдения. Слишком просто и дешево — волноваться и ломать руки, стонать в искреннем сочувствии; это проклятая смозащита, дающая прекрасное оправдание тому, кто ничего не делает, а только принимает благородную позу.

Жизнь подбрасывает возможности, и понять, чего стоит человек, можно по тому, хватает ли ему смелости, нахальной решимости ухватить удачу и не отпускать.

Нет сомнений, что у Павшего в рукаве ещё припрятаны уловки; и среди них не последняя — сила самого культа, кормящегося нищетой и страданиями; а эти два состояния будут существовать, пока существуют сами люди.

Поклонение, основанное на нужде, может вызвать только подозрение, поскольку покоится на эгоистичных помыслах.

Покорность никогда не считалась у тисте анди доблестью. Следовать за кем-то можно только добровольно, с открытыми глазами, убедившись, что он действительно достоин. Слишком часто формальные структуры иерархи подменяли собой личные черты и способности. Титул или чин не награждали автоматически их носителя настоящими достоинствами или хотя бы поводом для притязаний.

Одержимость — это безумие, горячка. Когда она прорывается на поверхность, это невыносимо. Невозможно не замечать наносимый ею урон, не видеть, по какому узкому пути вынужден идти человек — словно между зарослями терновника, между острыми лезвиями ножей. Один неверный шаг — и прольётся кровь, и вскоре бедняга превратится в сплошную рану, окровавленный, не видящий ничего, кроме того, что ждёт его где-то впереди.

Столкнуться со смертью — значит остаться одному.

Живые скорбят не вместе. Каждый скорбит в одиночку, даже если все оказались в одном месте. Горе — самое одинокое из чувств. Горе разобщает людей, и любой ритуал, любой жест, любое объятие — безнадежная попытка преодолеть это разобщение.