Цитаты из книги Стоик

- Но тут уже ничего не поделаешь, - продолжал он, словно не заметив её реплики. Таков мир - всё в нём несправедливо: одни одарены сверх меры, а у других нет ничего.

• Как это верно! - сказала Беренис, став вдруг серьёзной. - В жизни столько рокового и столько нелепого: бывают судьбы прекрасные, а бывают страшные, позорные, отвратительные...

  Но не это занимало сейчас Каупервуда - он думал о том, что Беренис, хоть и сохраняет внешнее спокойствие и явно не намерена учинять скандал, ичего не простила ему. В то же время он невольно сравнивал её с друними женщинами - как вели бы они себя на её месте, Эйлин, например. Беренис не дулась, не проливала слёз, не устраивала сцен. И однако - эта мысль впервые пришла ему в голову, - когда женщина глубоко, по-настоящему любит, она дуется, проливает слёзы, устраивает сцены, как бы пагубно ни действовали они на любимого (...).

Для того чтобы познать отречение, требуемое Бхакти, не нужно ничего убивать в себе, оно приходит так же естественно, как естественно рядом с сильным светом постепенно тускнеет более слабый, пока не померкнет совсем. Так и любовь к удовольствиям чувственным и умственным тускнеет и меркнет в свете любви к всевышнему. Эта любовь к всевышнему все растет и принимает форму Парабхакти, или высшего поклонения. И для того, кто познал эту любовь, исчезают формы, теряют смысл ритуалы, перестают существовать книги, святыни, храмы, церкви, религии и секты, страны и национальности – все эти мелкие ограничения, все оковы понятий и условностей отпадают сами собой. Ничто больше не связывает его и не ограничивает его свободы. Так корабль, приблизившийся к магнитной горе, вдруг рассыпается на части – все его железные болты и скрепы магнит притягивает и извлекает из их гнезд, доски распадаются, а волны подхватывают и уносят их. Точно так же и высшее начало снимает все скрепы с души, и она обретает свободу. В таком отречении, близком к поклонению, нет ни жестокости, ни борьбы, ни подавления, ни усмирения. Для познания Бхакти не нужно подавлять ни одного из своих чувств, – нужно только стремиться развить их и обратить к богу.

Подумать только, как странно: прожили они вместе больше тридцати лет – и почти непрерывно ссорились. Вначале, когда Эйлин было семнадцать, а ему двадцать семь, он восхищался ею и был влюблен без памяти; немного позже он обнаружил, что эта красивая, цветущая женщина недостаточно умна и чутка: она не понимала, не ценила ни его способностей, ни положения в финансовом мире, а в то же время считала, что он ее неотъемлемая собственность и не смеет даже взглянуть на кого-либо, кроме нее. И, однако, несмотря на все бури, возникавшие всякий раз, когда он хоть немного увлекался какой-нибудь женщиной, они по-прежнему вместе, Эйлин после стольких лет все так же плохо знает его, так же мало ценит те качества, которые постепенно привели его к нынешнему богатству.

Но вот однажды, когда Каупервуд сидел у себя в кабинете за письмом к Эйлин, – это было месяцев через пять после того, как он вернулся к делам, – он вдруг почувствовал такую острую боль, какой еще ни разу не испытывал за все время своей болезни. Казалось, кто-то воткнул ему острый нож под левую почку, медленно его повернул, и боль мгновенно отдалась в сердце. Каупервуд попытался было подняться с кресла, но не смог. Как и тогда, в Трегесоле, у него перехватило дыхание, и он не в состоянии был пошевельнуться.

Прошло несколько минут, боль стала успокаиваться, и Каупервуд сумел дотянуться до звонка, чтобы вызвать Джемисона. Он уже собрался нажать кнопку, но передумал и снял руку со звонка: по-видимому, решил он, о таких вот острых приступах боли его и предупреждали врачи, уверяя, однако, что они отнюдь не предвещают скорого конца, Несколько минут он сидел не двигаясь, удрученный и подавленный. Стало быть, болезнь не прошла, когда-нибудь вот так все и кончится!