Цитаты из книги The Secret Commonwealth

Именно тогда ДСК и обосновался в нашей стране, и постепенно всё пришло к тому, что мы видим сейчас: правительство, которое не доверяет народу, и народ, который боится правительства, и эти две стороны шпионят друг за другом. Клика ДСК не может арестовать и заточить в тюрьмы всех людей, которые её ненавидят, а эти люди лишены организации, которая могла бы противостоять ДСК. Что-то вроде тупика. Хуже того: у той стороны есть энергия, которой нет у нашей. Она происходит от их абсолютной уверенности в собственной правоте. Если у тебя есть такая уверенность, то для достижения желаемого результата ты готов пойти на всё, что угодно. Это самая древняя человеческая проблема, Лира, и как раз здесь и лежит главное различие между добром и злом. Зло может позволить себе быть неразборчивым в средствах, а добро—нет. Внутри у зла нет ничего, что мешало бы ему творить всё, что вздумается, в то время как у добра одна рука всегда связана за спиной. Чтобы сделать то, что ему требуется для полной и окончательной победы, оно должно само стать злом.

На небо уже поднималась луна, через весь небосклон гигантской дугой протянулся Млечный Путь, и каждая из крошечных сияющих точек этой дуги была солнцем своей системы, озаряющим и согревающим планеты и, быть может, живых существ. И может быть, одно из них тоже смотрит сейчас на крошечную звездочку – солнце ее мира, и размышляет об этом мире и о ней самой. Кости мертвого города белели в лунном свете. Сколько жизней прожито здесь! Сколько людей здесь любили и предавали друг друга, ели и пили, смеялись, страшились смерти… – но все прошло. Ни следа, ни воспоминания. Только белые камни, только черные тени. Со всех сторон Лиру окутали шепоты, голоса порождений ночи – или всего лишь шуршание крылышек, с которым слетались на тепло ее тела ночные насекомые. Тени и шелесты. Из темноты проступили руины маленькой базилики: люди приходили сюда молиться. Рядом показалась одинокая арка с классическим фронтоном – ворота в никуда из ниоткуда. Когда-то под этой аркой проходили люди, проезжали запряженные повозки; в самые знойные часы долгого дня прохожие останавливались в ее тени поболтать и обменяться сплетнями. Неподалеку был колодец, а может, фонтан или родник. Кто-то не пожалел труда, чтобы обтесать камни и сложить бассейн, а над ним поставить изваяние нимфы. Черты ее лица изгладились, расплылись от времени, бассейн пересох, и вода больше не журчала… Только насекомые тихонько шелестели во тьме.

До сих пор она не до конца сознавала, что живет в постоянной тревоге, – но лишь потому, что тревога была разлита повсюду, в каждой частице мира. И вот теперь она рассеивалась, как тяжелые серые тучи, которые становятся все тоньше, разлетаются клочьями и, наконец, исчезают, открывая чистое, ясное небо. Лира почувствовала, что вся она, включая и отсутствующего Пана, становится на удивление легкой и свободной. А потом поймала себя на том, что размышляет о розах и Пыли. Улица внизу, под балконом, была насыщена Пылью до предела. Каждая человеческая жизнь порождала Пыль, а та, в свой черед, поддерживала и обогащала человеческие жизни. От нее все сияло, словно тронутое позолотой. Лира ощущала этот свет почти физически, и он принес с собой состояние, которого она не испытывала так давно, что успела совсем забыть, и даже немного насторожилась, когда оно пришло. Это была тихая убежденность, не требующая никаких доказательств, стоявшая за всеми случайностями и обстоятельствами, – убежденность в том, что все хорошо, все идет как надо. И весь мир – ее истинный дом, как будто ее берегут некие великие тайные силы.

И что вообще происходит, когда люди влюбляются? Лира слышала об этом от своих подруг и знала, что деймоны подчас могут серьезно осложнить дело, но если все складывается хорошо, то, наоборот, помогают углубить чувства. Иногда девчонке мог понравится какой-нибудь парень, но вдруг выяснялось, что их деймоны равнодушны друг к другу, а то и враждуют. А случалось и наоборот: деймоны страстно влюблялись друг в друга, а их людей разделяла неприязнь. Рассказ княжны открыл Лире еще один вариант судьбы, которая может постичь человека. Но неужели действительно так бывает, чтобы человек сначала лишь притворялся, что любит, а потом и в самом деле полюбил?

Усыпанное звездами небо вдруг показалось ей холодным и мертвым: всего лишь продуктом механического, бесчувственного взаимодействия молекул и частиц, которое продолжится до конца времен – независимо от того, будет ли Лира жить, и есть ли у людей сознание. Огромная, безмолвная, безразличная, совершенно бессмысленная пустота. «Сюда меня завел разум», – сказала себе Лира. Она поставила разум превыше всего, и вот результат: никогда еще она не чувствовала себя такой несчастной. «Но человек не должен верить только в то, что делает его счастливым, – подумала она. – Верить нужно в то, что соответствует действительности. Верить нужно в истину. Если мы от этого несчастны – что ж, это, конечно, плохо, но разум тут не виноват. Как мы отличаем истину от лжи? Истина осмысленна. И она экономнее, чем ложь. Это бритва Оккама: все на свете стремится к простоте; и если существует объяснение, позволяющее не принимать в расчет эмоции и воображение, то, скорее всего, оно и будет самым точным». Но тут Лира вспомнила, что говорили цыгане. Вмещай, а не отбрасывай. Учитывай контекст. Принимай во внимание всё. Это воспоминание зажгло в ней крохотную искорку надежды. «Когда я поверила в болотные огни, их стало больше, – подумала она. – Это что, иллюзия? Неужели я убедила саму себя, что вижу их? И что рационального было в том, чтобы поднести сладкий красный плод к губам Уилла в той залитой солнцем рощице, заново разыгрывая историю первой любви Мэри Мэлоун? И способен ли разум сам по себе создать поэму, симфонию или картину?