Цитаты из книги На испытаниях

Вызываю начальника тыла: "Простите, товарищ полковник, что обеспокоил в ночное время, но где у вас туалет?" Смутился: "Туалета не предусмотрено. Часть только разворачивается, а раньше здесь японцы жили, у них вообще туалетов не было". - "Их дело, - говорю, - может быть, японцы и могут так жить, а евреи не могут. Поэтому, будьте любезны, распорядитесь, чтобы к завтрашнему утру, ровно к восьми ноль-ноль, у меня был туалет. Не будет - взыщу с вас".

- Это что, формула Сабанеева? - спросил Скворцов. Он не очень-то был силен в теории, но некоторые фамилии помнил и при случае мог блеснуть. - Нет, не Сабанеева. - Ваша? - Право, не знаю. Эта формула всегда была. - Как всегда? - Это у нас так говорят. Когда стали очень уж приставать с приоритетом русских и советских ученых... - Понимаю.

Знаете, как у нас собирают утильсырье? Вот нашему научно-исследовательскому институту тоже пришла разнарядка: вынь да положь такое-то количество тонн металлолома. А откуда его взять? Все понимают, что глупо, а передоложить никто не хочет. Все-таки вышли из положения: изъяли из общежития железные кровати, автогеном порезали, сдали... - И вы еще смеетесь? - А что делать, плакать? Они как-то несогласно помолчали.

- Напрасно вы при нем, - сказал Скворцов. - А что? Разве он... - Нет. Просто пай-мальчик, потому и может продать. И не потихоньку, а в открытую. Выступит на собрании и начнет в порядке самокритики со слезами на глазах поносить себя самого за то, что вас слушал...

Под ветром бурьян в степи весь полег, прижавшись к земле, еле шевеля иссохшими пальчиками. Сквозь мутную мглу наверху солнце проклевывалось, как воспаленный, нехороший глаз.

Лида Ромнич смотрела в степь: она лежала кругом, истерзанная огнем и солнцем, расстрелянная, замученная, потерявшая облик земли.

Между окнами висел плакат с лозунгом: "Предотвратим залет мухи!"

Знаете, был у меня приятель, Гоша Марков. Посадили его еще до войны. Что делать? Сел. Без семьи, холостой - отчего не сесть? Они ему: "Подпиши". - "Помилуйте, - говорит, - как же я подпишу, коли это неправда? Меня маменька еще в детстве учила не врать, и крепко выучила. Рад бы, а не могу". А сам смеется. Даже полюбили они его там, на допросах, бывают же парадоксы! А в зубы его ткнули раза два, не больше. И, представьте себе, дали ему всего восемь лет. Это - по-человечески. Я вот тоже надеюсь.

- Самое скверное, - сказал Скворцов, отойдя на приличное расстояние, - это полное равнодушие к нарушению законности.

- Это не наша, это капиталистическая мораль, - искренне страдая, сказал Манин. - Так я и знал, что вы пустите в ход какой-нибудь жупел. Известный прием: подобрать подходящее к случаю бранное слово - и спор кончен. Нет, вы попробуйте подумать, ей-богу, неплохо иногда подумать. - Я и думаю, но не вразрез с основными принципами. А вы... ошибаетесь. - Вполне возможно. Думающий человек не застрахован от ошибок. Это знает каждый, кто когда-нибудь пробовал думать сам.

Генерал Сиверс тоже был пьян, но пьян изящно. Он поискал фуражку, взял свернутый холст и сказал: - Кажется, мы на пороге того, чтобы потерять образ божий, как говорили наши предки. Разрешите откланяться.

Он сидел плечом к плечу с обеими соседками, но левому плечу было весело, а правому - скучно.

- Однако холодно. - Хотите, я вас согрею? - спросил Скворцов. Она подняла на него медленные серые глаза. Теткин захохотал. - Нет, я без пошлости. Я вас заверну в чехол от мотора. Хотите?

Человек не может в себе что-то разрушить- даже страх, - не повредив себя самого.

-В этих делах, знаете, решает неи"лучше" и "хуже". -А что решает в этих делах? -Черт его знает. Не только не разум. Самый умный человек в любви дурак дураком.

<Вонми, о небу, я реку>