Цитаты из книги Chroma

Плиний говорит "в старые добрые времена живопись была искусством". Живопись в Риме выродилась в зрелище. У Нерона был портрет, размером с половину футбольного поля, и он спрятал искусство, которое всегда должно оставаться публичным, в гигантской темнице своего Золотого Дома. Все пошло неправильно, и причиной тому – неограниченное богатство. Если императоры были расточительны, то вельможи оказались еще хуже. Август облек общественные монументы в мрамор, чем вызвал ненасытную страсть к этому камню. Природу изнасиловали. Шахты разрушили и изуродовали лица живых богов, горы были свалены, а течение рек изменено в драке за драгоценные камни и металлы. С нашим веком не все в порядке. Только посмотрите – у Друсилиана Ротундия, раба императора Клавдия, была тарелка, украшенная серебром, весом в 500 фунтов, и восемь тарелок по-меньше, весом 250 фунтов каждая. Сколько людей требовалось, чтобы поднять их, и кто мог ими пользоваться? Роскошь частных домов оскорбляет храмы. Колонны из дорогого африканского мрамора волокут по улицам, чтобы сделать себе гостиную – отвратительный контраст с простой терракотой былых святынь. Вес этих колонн разрушил канализационную систему.

Праздник в Поттерс-баре в 1906 году. Я до сих пор бережно храню заветную открытку, с которой, будучи подростком, нарисовал несколько картин. Эдвардианские девушки в длинных белых платьях, в шляпах, как абажуры, и с зонтиками в рюшечках приносят дуновение девятнадцатого века. Кем они были? Они выглядят так серьезно под развевающимися флагами. Смотрят в лицо всем превратностям судьбы. Я не знаю, чем меня очаровали эти девушки в белых платьях, гуляющие в парках, на набережных и променадах, гребущие в море в своих юбках, такие, как они изображены на картинах Уилсона Стэра. Белый виток века, вдохновленный, возможно, монохромным портретом «Девушки в белом» Уистлера.

Когда я писал эту книгу, у меня оставалось очень мало времени. Если я забыл о чем-то, что очень важно для вас – запишите это на полях. Я пишу на всех моих книгах, как только мне приходит в голову какая-то мысль. Я должен был писать быстро, потому что мой правый глаз отказал в этом августе с возгласом 'смотрите о! мегаловирус'... и быстро устремился в темноту. После света всегда наступает тьма. Я написал "Красный" под больничной капельницей, и посвятил его своим док-торам и сестрам в Барте. Большая часть его была написана в 4 утра, нацарапана почти совершенно неразборчиво в темноте, я писал, пока меня не одолевал блаженный сон. Я знаю, что мои цвета не совпадают с вашими. Два цвета никогда не будут одинаковыми, даже если они выдавлены из одного тюбика. Контекст меняет то, как мы их воспринимаем. Обычно я использовал одно слово, чтобы описать цвет, так что красный всегда остается красным с отклонениями в киноварь или кармин. В этой книге нет никаких цветных фотографий, потому что это была бы тщетная попытка заточить цвета в тюрьму. Как я могу быть уверен, что принтер воспроизведет нужный мне оттенок? Пусть лучше цвета расплываются и разбегаются в вашем сознании.

Дерек. P.S. Быть красным, значит иметь этот цвет, а не выглядеть красным. Конечно, предмет может ка-заться красным какое-то время, как Парфенон в умирающих лучах солнца.