Цитаты из книги Enemy Mine

- Дэвидж, ты и свою-то родословную выучил не дальше родителей, а теперь вдобавок отказываешься узнавать о своей Вселенной то, что доступно познанию. Каким же образом ты определишь свое место в жизни, Дэвидж? Где ты обретаешься? Кто ты есть?

Одиночество - это мысль, его причиняет не кто-то кому-то, а причиняет некто сам себе.

- Дядя! - Что? - Бытие первично? - Так утверждает Шизумаат, - ответил я, - у меня нет оснований сомневаться в его выводах. - Но, дядя, откуда мы знаем, что бытие реально? Я отложил заготовки, посмотрел на Заммиса и, сокрушенно хмыкнув, вернулся к шитью. - Поверь мне на слово. - Но, дядя, - недовольно возразил драконианин, - это ведь будет не знание, а вера.

- Понимаешь, дядя, прежде всего надо условиться о том, в каком контексте твое суждение имеет смысл. Я подался вперед, насупился, почесал в бороде. - Понятно. А еще утверждают, что яйцеклетка курицу не учит.

Главное-то я от драконьего детеныша познал: существует уйма вопросов, ответ на которые мне неизвестен.

Следя за тем, как растет и обучается маленький драконианин, я понемногу начал понимать тех ребят из нашей эскадрильи, которые изводили друг друга - да и всех окружающих - бесчисленными фотокарточками омерзительных малюток, причем каждый снимок сопровождался тридцатиминутными россказнями-пояснениями.

При мысли об аде мне стало смешно. Ведь ад рисуется нам этаким пожаром под управлением зубоскала-садиста, облаченного в форму пожарника. На Файрине-4 я твердо усвоил другое: ад это одиночество, голод и нескончаемые холода.

Глядя в потолок, вернее, на щель в кровле, и наблюдая за тем, как втягивается в эту щель дым, я понял, что имел в виду Джерри, когда говорил об ощущении заброшенности. Заткнув себе за пояс несколько десятков поколений, драконианин знает, кто он такой, для чего живет и на кого должен равняться.

Ладит с чужими мыслями лишь тот разум, что мирно уживается сам с собой

Я не религиозен, не был религиозным и драконианин. Что касается смерти, то его официальная философия относится к ней так же, как и моя неофициально-личная, отрицающая мусульманские услады, языческие валгаллы, христианское царствие небесное. Смерть есть смерть, конец, финал; прахом был и в прах обратишься…

Знаешь, однажды Заммис древесной золой оттирал с раковин жир, а потом одну из раковин снова поставил на огонь и налил туда водички, чтобы откипятить остатки пригоревшей еды. Жир и зола. Я и глазом моргнуть не успел, как мы уже варили мыло. Первая партия у Заммиса вышла такая, что с нас чуть шкуру не свезло, но детеныш неуклонно совершенствуется…

Я постучал пальцами по коленям, потом замурлыкал какую-то мелодию. Шум — любого происхождения — помогает отгонять гнетущее одиночество.

... зачастую мир есть просто-напросто необъявленная война.

— Слушаюсь, дядя, и пусть многие утра увидят тебя здоровым.

Поразительно, какое пламя способна раздуть искорка надежды: огонь разгорается и в конце концов сжигает отчаяние.

Что же тут дурного, если я просто-напросто я? Не всем же быть философами! Ведь таких, как я, во Вселенной насчитываются миллионы и даже миллиарды. Если не больше. Кому какая разница, задумываюсь я над смыслом жизни или не задумываюсь? Живем - и все тут, больше мне и знать-то ничего не положено.

...До чего же мелки и ничтожны наши дрязги в сравнении с буйством окружающего нас моря.

Я вслушивался в речитатив Джерри (официальный язык дракониан), внимал биографиям, излагаемым от конца к началу (от смерти к совершеннолетию), и у меня возникало ощущение, будто время, сжавшись в комок, стало осязаемо, будто до прошлого теперь рукой подать и его можно потрогать.

— Джерри, кем ты хочешь, чтоб Заммис стал? Драконианин пожал плечами. — Заммис должен вырасти достойным своих предков. Я хочу, чтобы имя свое он носил с честью. Больше ни о чем не прошу.