Цитаты из книги Глазами маски

- Ваши страхи так наивны, - вздохнул Эль. - Ты. О чём это? - перебил Найт настороженно. - Понятие греха может существовать лишь в неразвитом обществе. Страх сдерживает, отливает по форме, создавая типовой характер, что разрешает душе лишь выборочный опыт. Только в дальнейшем возможны изменения, душа совершенствуется из века в век, а сейчас ты просто полон страхов... - Я не боюсь. Тебя, - прошептал Найт. Он почти понял, о чём говорил Эль, но оттого ему сделалось ещё страшнее. - Не меня - себя. От чего люди испытывают тревоги? Переживания? Почему они плачут? В этом мире слишком много запретов и угроз простому человеческому счастью: «нельзя» и «отберут». С первым всегда очень хорошо обращалась религия. Это и научило человека бояться. А схемы поведения в обществе? Кто их придумал? По каким законам один считается лучше или достойнее другого? Почему вы не можете быть одинаковыми в правах? Тогда бы не пришлось страшиться, что тот самый лучший станет отбирать у тебя твоё счастье, стараясь сделать его своим. Найт не отвечал, он вряд ли бы смог.

- Страх смерти связан не со смертью как таковой, а с тем, что ее сопровождает... - Боль, ужас, слезы, страдания, религиозные обряды, это? - уточнил Мони. - Да, с этим земным уродством. Теперь представь, если бы за человеком спускались прекрасные ангелы и, улетая на небо, заботливо брали его с собой. Или невидимые руки стирали бы, как ластиком, несчастного с добротного до тошноты лица земли, и он бы просто исчезал, без раздирающих душу церемоний... - ...То человек не боялся бы смерти, - закончил Мони. - Что ж, может быть, ты и прав, - проговорил он, рассеянно глядя вперед.

Найту казалось, что он - большая птица. Мёртвая, лежащая на холодной сырой земле, никем не оплаканная. Окружающая жизнь в сравнении с этой смертью была ярче, живописнее и своими красками старалась прикрыть мёртвую птицу, набросав на неё сухие листья, чтобы не замечать. Вокруг смерти копошилась жизнь, и это называлось равновесием. Рядом, совсем близко стояла тишина. Тишина не могла закричать или пуститься бежать прочь, подальше: тишина была глухонемой и парализованной. Она просто стояла над умершей птицей и концентрировала вокруг себя воздух. На первый взгляд произошедшее казалось обыденным: простая смерть в ряду других, точно таких же. Никто не знал, что прежде, чем умереть, птица долго падала с неба, ломая крылья и ощущая боль. Сильную боль. И лишь потом умерла.

Красота повседневности, осмысленная, аккуратная, прочувствованная, оценивающая каждую минуту жизни. Неужели человек не может быть счастлив, просто пробуя на вкус новое утро, будто что-то несомненно прекрасное, доставшееся только ему одному, почему мы готовы стараться для зрителя, но не для себя? Почему нам так легко даётся сыграть порой далеко не простые чувства, утончённость души и благородство желаний, а в жизни мы отчего-то уверены, что обязаны расслабляться? Само это слово – расслабляться, откуда оно взялось? Человек – только возьмём человека совестливого, имеющего хороший механизм самокритики – если б посмотрел с месяц на себя со стороны, ужаснулся бы: сколько всего неискреннего, лицемерного в его натуре. Сколько ему приходиться себя сдерживать, чтобы быть тем или иным, это же уму непостижимо! И пускай сдерживать для самого себя, как раз для кадров тех, для истории, сдерживаться, чтобы в собственных глазах не утратить эстетизма жизни своей. Но сдерживаться для того лишь, чтобы о тебе составили желаемое мнение! Это, по крайней мере, мелко. Знаю, жизнь слишком быстротечна, и ты не успеваешь уделять внимание каждому её мигу, но, боюсь, смысл-то – как раз в этом.

Азраил думал о пьесе. Квентин сидел напротив и думал о своей разбитой любви. Он ловил себя на мысли, что в этом ключе думают обычно о разбитом сердце, но ему нравилось думать нестандартно. Ему нравилось думать, что он думает нестандартно. - Я никому не верю, - наконец выдохнул Квентин. Азраил нахмурился. - Это слишком просто для тебя. - Потом, помолчав, добавил: - даже для тебя. - По его фарфоровым чертам лица пробежало чуть заметное пренебрежение. Квентин не расслышал замечания Азраила. Для пущей убедительности он решил углубиться в свой влюблённый мрачный пафос. - Она... Она... - ум его был перегружен. - Она... Это местоимение странным образом задевало Азраила. Он посмотрел на Квентина и отрывисто произнёс: - Она - с Гордасом. Квентин тяжело вздохнул. - Вы, ты и Сола, - больные люди. Талант всегда даётся взамен. Неземное взамен человеческого, чего-то простого и тёплого. Например, любви. Сола это поняла и стала жить. А ты... Ты или не понял, или не захотел понять. Хотя вряд ли сможешь приспособиться, даже если когда-нибудь поймёшь, - Азраил говорил тяжело, через силу.

Деки был человеком во всех смыслах приятный, но лишь на первый взгляд. После нескольких мгновений знакомства вы чувствовали, как это впечатление перерастает у вас в крайнюю неприязнь. Таких людей можно назвать декоративными: у них всё красиво, всё хорошо, они много смеются и улыбаются. Но проведи с ними больше, чем несколько минут, и станет тяжко. Когда все вокруг - друзья, а всё окружающее - счастье, - это душевная слепота или обман, подлость? Всё проще гораздо: это особая душа, чрезмерно декорированная напускным доброжелательством. Нет, конечно, это не её отсутствие, но и не характерный её признак. Декоративную душу не возьмёшь ни приступом любви, ни приступом ненависти, она чрезмерна, она открыта настежь, и в ней гуляют неприятные сквозняки.

Они взяли по подносу с завтраком и направились к столику, за которым сидел пожилой человек, аристократически помешивая ложечкой чай. Казалось, он не обращал на происходящее вокруг ровно никакого внимания. Этот круговой звук чайной ложечки о края чашки заполнил на мгновение все пространство столового зала, совершенно вытеснив из него другие звуки. Он повис в воздухе, заглянул в окна, пробежался по крахмальным скатертям, приборам, даже - по лицам посетителей - и исчез, растворился. Разноголосый шум вновь ворвался на свою территорию, раскрасив картину прежним звучанием.

- Я пишу для себя. Как только я стану писать для других, это будет означать, что я во всём разобрался, и жизнь для меня больше не представляет загадки. - В жизни всегда должна оставаться загадка, иначе неинтересно будет жить. - глубокомысленно возразил Руфус. -Я думаю, люди начинают писать, как раз чтобы найти ответы на вопросы, а не наоборот, - добавил он серьёзно. Верти задумался: - Возможно, ты прав. Значит, мне стоит начать писать для других. Я буду задавать вопросы, предлагать на них свои ответы, а те, кто меня станут читать - свои. И так мы добудем истину. - Пара угрожающих аккордов в верхних октавах завершила его мысль. - Зачем тебе истина? - Угольные глаза Руфуса прожигали насквозь. - Жизнь - это хороший фокус, зачем его разгадывать? Разве от этого люди, которым ты откроешь тайну, станут счастливее? Вдруг они решат, что смысла нет? По крайней мере, того, что они искали? А вдруг жизнь, смысл которой они наконец поймут, просто перестанет их интересовать?