Цитаты из книги The Source

САБРА. Мою главную претензию к Талмуду выразил мой отец… и мой дедушка. Талмуд истолковывали узколобые раввины. В Торе сказано просто: «Благословил Господь день субботний и освятил его…» Это ясно и понятно. Но раввины написали кучу книг о том, чего человек не имеет права делать в Шаббат, и, когда Цфат может пасть перед арабами, вы вытаскиваете эти книги и пытаетесь остановить так нужную работу. И вы надеетесь, что, если мы завоюем для вас Израиль, вы будете втолковывать нам каждую мелочь из своих книг?

Этот довод вызвал у Иланы отвращение, и она презрительно спросила: – Ребе Ицик, вы что, серьезно верите, будто обветшавшие обычаи, родившиеся триста лет назад в Польше, представляют Божью волю? – Что ты имеешь в виду? – вскинулся старик. – Одежда, которую вы носите. В Израиле не будет ничего подобного. Ваша одежда – прямое порождение польских гетто. – Ее окаймление… – вскричал ребе. – А этот лапсердак, – с насмешливым презрением перебила она его. – Он пришел не из Израиля, и мы его здесь не потерпим. Эти меховые шляпы. Эти черные цвета. Эта мрачность. Все родом из гетто. Потрясенный ребе сделал шаг назад. Эта наглая девчонка бросает вызов всем символам его жизни, почтенным традициям десяти поколений святых людей Воджа. – Таково облачение Бога, – начал он. – Вот этого мне не говорите! – заорала она, пресекая его намерения. – Это позорное клеймо, наложенное на вас господами!

Для поддержки своих странных взглядов ребе Ицик прибегал к авторитету Торы. Раз за разом Бог подвергал детей Израиля изгнанию среди других народов: «А вас рассею между народами… и будет земля ваша пуста и города ваши разрушены». Иерусалим был оккупирован, а это означало, что арабы, удерживавшие Святую землю, действовали как посланцы Бога, и противостоять им было святотатством. Более того, Святая земля должна быть передана евреям только с приходом Мессии. Вот тогда евреи и смогут выступить единым целым, а когда отдельные люди, как эти бойцы Пальмаха, пытаются силой обеспечить приход Мессии, – это недопустимая самонадеянность. Не должно быть ни государства Израиль, ни иврита, ни сопротивления арабам. Пусть будут покорность, молитвы и смирение, а если арабы начнут резню, значит, на то Божья воля.

Но самой главной особенностью, которая отделяла ребе Ицика и его группу от остальных евреев Цфата, была их твердая решимость никогда и нигде не пользоваться ивритом, кроме как при отправлении священных обрядов. Из Торы и Талмуда они извлекли убеждение, что иврит станет обыденной речью только после пришествия Мессии, а до этого времени он должен оставаться языком лишь религии; и в подтверждение этой уверенности ребе Ицик указывал: – Обратите внимание, что в самом Талмуде только Мишна, закон Бога, написана на иврите. Гемара, объяснения простых ребе – на арамейском. И то, в чем отказывает Талмуд, в том мы отказываем тоже.

Как и большинство ее друзей и подруг, родители которых были или нерелигиозными, или активно не принимали религию, Илана Хакохен носила не библейское имя. Оно обозначало «дерево» и говорило об этой древней земле. Другие девочки тоже носили имена, пришедшие из глубин истории: Авива (весна), или Айелет (газель), или Тальма (борозда). Мальчиков называли Дов (медведь), или Ария (лев), или Даган (зерно). Илана решила, что, когда у них с Готтесманом появятся дети, среди них не будет ни Сары, ни Рахель, ни Авраама, ни Менделя. Она не хотела иметь дело ни со старыми библейскими именами, ни с теми, что пришли из Восточной Европы. Строго говоря, для нее единственным поводом для разочарования был тот факт, что муж продолжал носить немецкое имя Исидор, которое, с ее точки зрения, никак не соответствовало современному еврейскому государству. Трудно сказать, были ли Илана и ее отец религиозными или нет. С одной стороны, они любили Библию, как литературу своего народа, а с другой – презирали то, что из нее сделали раввины. «Тюрьма! – возмущался Нетанель Хакохен. – И эти раввины-талмудисты, что трудились тут в Тиберии, были хуже всех. В свои уродливые маленькие категории они загнали весь мир, который по замыслу Бога должен был быть свободным. – С той же неприязнью он относился к трудам раввинов из Цфата. – Живя в изгнании в Испании и Германии, они нахватались бредовых идей и, прибыв сюда, стали силой запихивать их нам в глотки». Другие обитатели Кфар-Керема пошли еще дальше, чем Нетанель Хакохен, в своем отвращении к раввинистическому иудаизму. Они были готовы отбросить и Бога и Моисея. Илана знала труды более поздних мыслителей и считала их доводы довольно убедительными. «Мы евреи, – доказывали они, – и наша единственная задача – отвоевать Палестину. И когда мы это сделаем, нам не понадобится куча раввинов из Польши и России, которые будут объяснять, как тут управляться!» Женщины были особенно непримиримы в своем неприятии, и именно от одной из них, студентки университета, которая какое-то время жила и училась в Америке, Илана и усвоила фразу, которая, по ее мнению, лучше всего подводила итог всем религиозным проблемам: «эти штучки Микки Мауса». Среди друзей Иланы получил распространение странный культ, который можно было объяснить лишь сочетанием глубокой любви к Библии и столь же глубокого недоверия к общепринятой религиозности, свойственной евреям Галилеи. Многие девушки откровенно отказывались заключать браки в соответствии с устоявшимися требованиями раввината. «Чтобы я принимала ритуальную баню? – возмущалась Илана. – Да я лучше прыгну в котел, где вода стоит десять дней, чем голой буду заниматься этими штучками Микки Мауса!» Каждая ее подружка, найдя мужчину, с которым она хотела бы жить, быстро беременела и становилась прекрасной матерью и великолепной главой семьи. Они также отказывались пользоваться косметикой – пусть ее употребляют бесцельно живущие женщины в таких развращенных странах, как Франция и Аргентина. Это становилось актом веры – не брить подмышки, избегать косметики, носить очень короткие юбки, коротко стричь волосы и усиленно изучать устройство пулемета – на тот случай, если понадобится заменить мужчин. Кроме того, эти девушки говорили только на иврите, которым пользовались с необыкновенной легкостью. Идиш считался неприятной памятью о восточноевропейских гетто; такое же отношение было и к ладино. Те же, чьи родители не знали иврита, говорили со своими стариками на их родном языке, на русском или на польском, но идишу тут места не было. «Это смешная примета раболепства, – возмущалась Илана, – и неевреи правы, что смеются над ним». Они представляли собой прекрасную, крепко сбитую группу решительной молодежи и если даже отвергали формальную религию, то нашли себе равноценную замену: они были преданы идее создания еврейского государства. Оно будет именоваться Израиль и построено на идеях социальной справедливости. В Кфар-Кереме не было коммунистов, и на самом деле тут хватало тех, кто предпочитал капитализм, который всегда давал человеку шанс разбогатеть, но большинство придерживалось взглядов Иланы: «Наш дом на самом деле нам не принадлежит. Это собственность поселения, и, если мы куда-то уедем, дом перейдет другой семье, такой же, как наша, и это будет только справедливо. Я работаю в винограднике и считаю его своим, но на самом деле и он принадлежит поселению, и, если я уеду, другие руки будут заботиться о лозах. Самое главное, что эта земля продолжает жить». Вот в этом и заключалась мистическая убежденность этой группы: земля будет жить. «Евреи обитают в этих местах четыре тысячи лет, – часто говорила Илана, – и я горжусь быть частью этой цепи. Когда меня не станет, другие евреи будут жить на нашей земле еще четыре тысячи лет. И это самое главное».

Илана выросла, не имея представления о религии. В доме отца чтение Торы было равносильно чтению Шекспира в доме интеллигентной английской семьи или Гёте в немецкой среде – если не считать, что из-за древности и исторической мощи воздействия их великий литературный шедевр был для евреев поселения большим, чем Шекспир для англичан, Гёте для немцев или Толстой для русских. В детстве Иланы редко случался день, когда она не слышала какие-то дискуссии на библейские темы, которые касались исторических корней ее народа. Она знала, что Кфар-Керем стоит там, где когда-то правили хананеи и куда во время своего победного возвращения из Египта евреи пришли через горные долины на западе и хлынули на север. Порой ей казалось, что вереницы их продолжают идти по гребням гор за Тиберией. Для Иланы решение Бога разделить Ханаан между двенадцатью коленами, которое состоялось примерно три тысячи лет назад, было столь же реально, как и решение Организации Объединенных Наций о разделе страны, которое прозвучало всего несколько недель назад: Кфар-Керем стоял как раз на пересечении тех мест, что были выделены коленам Нафтали, Иссахара и Манасеи, и именно с этих земель жителей Израиля угоняли в неволю. Гора Табор продолжала стоять на севере неизменным маяком, и море Галилейское оставалось точно таким же, как его описал Исайя. Для поколения Иланы Библия была полна реальностей. В отцовском винограднике она находила монеты, отчеканенные во времена Маккавеев, и помнила тот день, когда отец, взяв ее посмотреть недавние раскопки в Бет-Шане, показал на давно знакомые места в Изреельской долине.

– Я спросил, не раввин ли он, когда увидел эти тома Талмуда, – сказал Готтесман. – Эти? – Натаниель засмеялся. – Кто-то продал их моему отцу, и он сберег их на удачу. Шмуэль Хакохен… Ему могли продать что угодно. Его слова были просты, Готтесман, но ты их запомни. Никто не принесет тебе страну на серебряном блюдечке с голубой каемочкой. Ты заплатишь за нее своей кровью. Раввины, правительства и красивые идеи не помогут завоевать эти земли. Поможет оружие. Если у тебя будут винтовки, ты обретешь Израиль.

Лишенные родины, евреи смогут выжить, лишь соблюдая свои законы. Именно законы сделают их более мощными и сильными, чем те, кто угнетал их. Потеряв свои города, они, тем не менее, представляли собой сплоченную группу, которая помогала обрести свое предназначение тем городам, осесть в которых им предназначала судьба. Куда бы судьба их ни забрасывала – в Испанию, или Египет, или Аргентину, – они несли с собой решения раввинов из Тверии и жили по этим законам, которые не имели срока давности. Они были самой цельной и единой группой из всех, кто окружал их за две тысячи лет жизни в Израиле. Неевреи, видя их бездомность, создали миф о Бродячем Жиде, но в реальности эта фраза была совершенно бессмысленной, потому что, где бы ни скитался еврей, если он брал с собой Талмуд, у него был и дом.