Цитаты из книги Devils

Мое бессмертие уже потому необходимо, что бог не захочет сделать неправды и погасить совсем огонь раз возгоревшейся к нему любви в моем сердце. И что дороже любви? Любовь выше бытия, любовь венец бытия, и как же возможно, чтобы бытие было ей неподклонно? Если я полюбил его и обрадовался любви моей — возможно ли, чтоб он погасил и меня и радость мою и обратил нас в нуль? Если есть бог, то и я бессмертен!

Ибо ты говоришь: я богат, разбогател, и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг.

— Да нет же, не надо, к черту начальство! да пишите же, если вы серьезно!.. – истерически прикрикнул Петр Степанович. — Стой! я хочу сверху рожу с высунутым языком.

— О, какой мой демон! Это просто маленький, гаденький, золотушный бесенок с насморком, из неудавшихся.

— Похож-то ты очень похож, может, и родственник ему будешь, — хитрый народ! Только мой — ясный сокол и князь, а ты — сыч и купчишка! И чего ты тогда струсил, вошел-то? Кто тебя тогда напугал? Как увидала я твое низкое лицо, когда упала, а ты меня подхватил, — точно червь ко мне в сердце заполз: не он , думаю, не он !

— Что может быть глупее глупого добряка? — Злой дурак, ma bonne amie, злой дурак еще глупее.

В руках у Арины Прохоровны кричало и копошилось крошечными ручками и ножками маленькое, красное, сморщенное существо, беспомощное до ужаса и зависящее, как пылинка, от первого дуновения ветра, но кричавшее и заявлявшее о себе, как будто тоже имело какое-то самое полное право на жизнь…

Вообще в русской красоте женских лиц мало той правильности и… и несколько на блин сводится…

На губах его была самая сладчайшая из всегдашних его улыбок, обыкновенно напоминающих уксус с сахаром.

Правда честнее лжи.

И наконец, что за позорная страсть у наших великих умов к каламбурам в высшем смысле! Великий европейский философ, великий ученый, изобретатель, труженик, мученик - все эти труждающиеся и обремененные для нашего русского великого гения решительно вроде поваров у него на кухне. Он барин, а они являются к нему с колпаками в руках и ждут приказаний.

Чтобы сделать правду правдоподобнее, нужно непременно подмешать к ней лжи.

— Ужас будет повсеместный и, конечно, более фальшивый, чем искренний. Люди боязливы лишь перед тем, что прямо угрожает личным их интересам. Я не про чистые души говорю: те ужаснутся и себя обвинят, но они незаметны будут. Смех же будет всеобщий. — И прибавьте замечание мыслителя, что в чужой беде всегда есть нечто нам приятное. — Справедливая мысль.

Ну и наконец, самая главная сила - цемент, всё связующий, - это стыд собственного мнения.

"С этого (с разрушения), естественно, всякое дело должно начаться, - заявляет Студент <...>. - До конца мне дела нет, а знаю, что начинать нужно с этого, а прочее всё болтовня и только растлевает и время берёт. <...> Чем скорее - тем лучше, чем раньше начинать - тем лучше. <...> Нужно всё разрушить, чтоб поставить новое здание, а подпирать подпорками старое здание - одно безобразие".

Господь Бог, создавая женщину, уж конечно знал, чему подвергался, но я уверен, что она сама помешала ему и заставила себя создать в таком виде и ... с такими атрибутами, - иначе кто же захотел наживать себе такие хлопоты даром?

Друг мой, Вы сейчас попали в другое больное место, Вашим дружеским пальцем.

Я ничего никогда не понимал в вашей теории, но знаю, что вы не для нас ее выдумали, стало быть, и без нас исполните. Знаю тоже, что не вы съели идею, а вас съела идея, стало быть, и не отложите.

С своей стороны, каждая из действующих кучек, делая прозелитов и распространяясь боковыми отделениями в бесконечность, имеет в задаче систематическою обличительною пропагандой беспрерывно ронять значение местной власти, произвести в селениях недоумение, зародить цинизм и скандалы, полное безверие во что бы то ни было, жажду лучшего и, наконец, действуя пожарами, как средством народным по преимуществу, ввергнуть страну, в предписанный момент, если надо, даже в отчаяние.