Цитаты из книги Profanations

Невозможность пользоваться находит своё действительное место в Музее. Музеефикация мира сегодня есть свершившийся факт. Духовные силы, определяющие жизнь людей — искусство, религия, философия, представление о природе, даже политика, — одна за другой, по нарастающей, послушно удаляются в Музей. «Музей» означает здесь не место или физически определённое пространство, но отдельное измерение, куда перемещается то, что некогда ощущалось как истинное и окончательное, а сегодня — уже нет. Музей в этом смысле может совпасть с целым городом (Эворой, Венецией, объявленными достоянием человечества), с неким регионом (объявленным природным парком или оазисом) и даже с группой индивидов (в качестве представителей некоей исчезнувшей формы жизни). Но говоря в более общем плане, всё сегодня может стать Музеем, потому что этот термин просто обозначает экспозицию невозможности пользоваться, проживать, испытывать.

«Нет ничего более простого и человеческого, чем желание. Тогда почему, собственно, мы не признаёмся себе в наших желаниях, почему нам так трудно передать их словами? Так трудно, что мы предпочитаем держать их в тайне, строим где–то в самих себе для них склеп, где они лежат набальзамированные — в ожидании.

Мы не можем высказать наши желания, потому что они — в нашем воображении. На самом деле склеп хранит только образы, как книгу иллюстраций для детей, которые не умеют читать, как «эпинальские картинки» для неграмотного народа. Тело желаний есть образ. И то, чего мы стыдимся в желании, есть тот образ, в который мы его превратили.

Сообщать кому–то свои желания без образов — это грубо. Сообщать свои образы без желаний — пошло (как пересказывать сны или путешествия). Но в обоих случаях это просто. Рассказать же о воображаемых желаниях и о желанных воображениях — задание более трудное. Поэтому мы его откладываем. До момента, пока не начинаем понимать, что оставили желание навсегда неисполненным. И что это желание, в котором мы себе не признались, есть мы сами, вечные узники склепа.

Мессия придёт ради наших желаний. Он отделит их от образов, чтобы исполнить. Или, скорее, чтобы показать их уже исполненными. Что мы вообразили, то уже имеем. Остаются — неисполнимые — образы исполненного. Из исполненных желаний он создаёт ад, из неисполнимых образов — лимб. А из воображаемого желания, из чистого слова — блаженство рая».

«Общеизвестно, что Пруст был одержим фотографией и искал любой способ раздобыть фото тех людей, кого любил и кем восхищался. Один из юношей, в кого он был влюблён в возрасте двадцати двух лет, Эдгар Обер, подарил ему в ответ на настойчивые просьбы свой портрет. На обратной стороне фотографии Обер написал нечто вроде посвящения: Look at mу face: mу name is Might Have Been; I am also called No More, Too Late, Farewell (Посмотри мне в лицо: мое имя Мог Бы Быть; меня зовут также Больше Никогда, Слишком Поздно, Прощай). Посвящение определённо с претензией, но превосходно выражает вопрос, одушевляющий любое фото и схватывающий реальное, всегда пребывающее в потере себя, чтобы вновь вернуть возможное».

Книга читалась с большим исследовательским интересом. Это вызвано тем, что с философией постмодерна я знаком только по учебникам, язык этой области мне чужд, поэтому каждое эссе приходилось буквально разгадывать. Вообще стиль Агамбена — это нечто самодовлеющее, это поражает неподготовленного читателя. Философ не удосуживается пояснять своих мыслей, а лишь делает отметины где-то внутри тебя. И так у него это получается, что даже при полном непонимании предмета, через некоторое время именно он детерминирует твою мысль, становится неким внутренним диспозитивом, выражаясь языком автора. Затрудняет чтение и имплицитность предмета: Агамбен говорит об этимологии латыни, соединяет это с цитатами Бенджамина и Кафки, добавляет к выше упомянутым мнение об итальянском кино и помещает это в собственное понятие «автор» (сложнейший из всех компонентов, попытку объяснения которого автор делает в эссе «Автор как жест»). Книга для многократного и медленного прочтения, автор имманентен каждому из девяти эссе, что и делает их потенциально интересными.

На пороге области неведомого Я должно оставить свои пожитки, должно взволноваться. Страсть - натянутая веревка между нами и Genius, по которой шагает канатоходка-жизнь. То, что удвляет и восхищает нас раньше мира за пределами нас самих, это присутствие в нас некоей части, вечно незрелой, бесконечно юной, испытывающей нерешительность на пороге любой индивидуации. И вот этот ускользающий мальчик, это настойчивое puer, толкает нас к другим, а которых мы ищем лишь волнение, оставшееся в нас непостижимым, надеясь, что через отражение в зеркале оно прояснится и растолкуется. Наблюдать удовольствия и страсти других - высшее волнение и первая наша политика, потому что мы ищем в другом взаимосвязь с Genius, достичь которой нам самим не удается, наше тайное наслаждение и агонию нашей гордости.