Цитаты из книги Boomerang

Одна из отличительных особенностей катастрофы в Исландии (и на Уолл-стрит) — ничтожно малая причастность к ней женщин. Женщины в банках работали, но только не на должностях, связанных с принятием риска. Насколько я знаю, во время исландского бума лишь одна дама занимала руководящую должность в исландском банке. Ее зовут Кристин Петурсдоттир, и к 2005 г. она доросла до заместителя генерального директора лондонского отделения банка Kaupthing. «В финансовой сфере доминируют мужчины, — замечает она. — Это поистине экстремальный бизнес — настоящий бассейн с акулами. Женщины просто презирают эту культуру». Тем не менее Петурсдоттир нравилась финансовая деятельность. Ее лишь не устраивал стиль работы исландских мужчин, поэтому в 2006 г. она уволилась. «Мне говорили, что я сошла с ума», — замечает она, но ей хотелось создать компанию по оказанию финансовых услуг, где руководителями будут исключительно женщины. Чтобы, как она выразилась, «привнести в мир финансов женские ценности».

Между прочим, сегодня ее фирма является одной из немногих прибыльных финансовых организаций, оставшихся в Исландии. После обвала фондовой биржи деньги хлынули потоком. Так, незадолго до нашей встречи она рано утром услышала громкий стук в парадную дверь и открыла ее. Перед ней стоял невысокий старик. «Мне так надоела вся эта система, — сказал он. — Я хочу доверить свои деньги женщинам».

Политики Ирландии говорят по-гэльски так же, как героини сериала "Настоящие домохозяйки округа Ориндж" говорят по-французски. Вопрос "Зачем тогда вообще с ним заморачиваться?" оначал бы. что вы не улавливаете сути. Куда ни повернись, везде английское соперничество с желанием, подчас отчаяннм, вразить национальную индивидуальность. В том, что ирландцы упорно подчеркивают ирландскую самобытность - кичатся тем, что преданы своей Родине как никакая другая нация в мире,- есть элемент бахвальства, причём явного и не прикрытого. Тон задают ирландские богачи, которые выкрикивают патриотические лозунги, но официально устроились за рубежом, чтобы не платить налоги в Ирландии.

К началу нового тысячелетия уровень бедности в стране был ниже 6 %, и, по оценкам Bank of Ireland, Ирландия была признана второй богатейшей страной в мире. Как это произошло? [...] На этот счет есть множество теорий: устранение торговых барьеров, решение о предоставлении бесплатного государственного высшего образования, введенная в 1980-х низкая ставка корпоративного налога, которая сделала Ирландию «налоговым раем» для иноземных компаний. Наверное, самое курьезное объяснение предложили два демографа из Гарварда — Дэвид Блум и Дэвид Кэннинг — в статье 2003 г., озаглавленной «Контрацепция и кельтский тигр». Блум и Кэннинг утверждали, что главной причиной ирландского бума был резкий рост соотношения ирландского населения в трудоспособном возрасте и населения в нетрудоспособном возрасте, который был вызван резким падением рождаемости. Последнее обстоятельство, в свою очередь, явилось следствием решения Ирландии узаконить регулирование рождаемости в 1979 г. Таким образом, существует обратная зависимость между добросовестным исполнением папских указов и способностью ирландского народа выбраться из нищеты: медленная смерть ирландской католической церкви породила экономическое чудо.

За последние 10 лет город Сан-Хосе неоднократно уступал требованиям профсоюзов работников сферы общественной безопасности. На практике это означало, что когда полицейское управление или отделение пожарной охраны любого соседнего города договаривалось о лучших условиях оплаты, это давало новый повод просить повышения зарплаты полицейским и пожарным в Сан-Хосе. В итоге договоренность о самой лучшей зарплате в сфере общественной безопасности в любом городе северной Калифорнии служила отправной точкой следующего раунда переговоров во всех других городах. Эти службы также использовали друг друга для того, чтобы набрать больше очков в споре. Например, в 2002 г. профсоюз полицейских Сан-Хосе добился повышения на три года зарплаты полицейских на 10 % по сравнению с суммой, указанной в контракте. Вскоре после этого пожарники Сан-Хосе выторговали улучшение условий для себя, включая повышение зарплаты на 23 %. Полицейские почувствовали себя ограбленными и выражали сильное недовольство до тех пор, пока городской совет не пошел на сделку, повысив оплату труда на 5 % в обмен на обучение навыкам борьбы с терроризмом. «Мы прославились платой за антитеррористическую подготовку», — объясняет один чиновник городского самоуправления. Постепенно занятия по антитеррористической подготовке прекратились, а надбавка так и осталась за полицейскими, да еще со льготами. «Наши полицейские и пожарные будут получать на пенсии больше, чем когда работали, — говорит мэр Сан-Хосе Чак Рид. — Они раньше приводили такой аргумент: вы должны дать нам деньги, иначе нам не по карману жить в этом городе. Теперь понятно, что чем больше мы им платим, тем меньше вероятность, что они останутся жить в городе, поскольку могут позволить себе уехать. Потрясающе. Нам осталось перейти от практики предоставления отпусков по болезни к возможности накапливать их и превращать в сотни и тысячи долларов, когда они перестанут работать. У нас существует коррупция. Это не просто финансовая коррупция. Это коррупция отношения со стороны государственной службы».

Немцы исключали возможность того, что американцы играют не совсем по официальным правилам. Немцы понимали правила буквально: они изучали историю облигаций с рейтингом ААА и принимали на веру официальную версию о том, что облигации с рейтингом ААА абсолютно безрисковые.

Такое исключительное почитание правил практически ради самих правил пронизывает немецкую финансовую систему, как и всю жизнь в Германии. Оказывается, стало известно о том, как в июне 2007 г., как раз накануне краха, немецкая перестраховочная компания Munich Re организовала прием в честь своих лучших клиентов. Хозяева предлагали не только куриный ужин и соревнования по гольфу на ближайший к лунке удар, но и кутеж с проститутками в бане. Конечно, в финансовых кругах, как среди крупных, так и мелких игроков, такая вещь не редкость. Удивительно было то, как немцы организовали это мероприятие. Проституток пометили белыми, желтыми и красными лентами, чтобы знать, кому какая предназначена. После каждого полового акта жрице любви ставили на руку печать, дабы все знали, сколько раз ею пользовались. Немцам нужны были не просто проститутки: они хотели, чтобы все шло по правилам.

Возможно, из-за своей безмерной любви к официальным финансовым правилам немцы особенно сильно запали на ложную идею, которую эти правила породили: что существует такая вещь, как безрисковый актив. В конце концов, рейтинг ААА предполагал «безрисковый актив». Однако такой вещи, как безрисковый актив, не существует. Актив потому и приносит доход, что несет риск. Но идея безрискового актива, пик популярности которой приходится приблизительно на конец 2006 г., захватила инвестиционный мир, и сильнее всего клюнули на эту удочку немцы. Я тоже об этом слышал — от сотрудников фирм с Уолл-стрит, которые имели дело с немецкими покупателями облигаций. «Все дело в немецком менталитете, — сказал мне один из них. — Они говорят: “Я проверил, они удовлетворяют всем требованиям. Риска нет”. Форма ставилась выше содержания. Вы работаете с немцами, а они — как бы получше выразиться — не ладят с риском от природы. Они генетически предрасположены к тому, чтобы все испортить». Если облигация внешне выглядела чистой, немцы позволяли ей испачкаться внутри до такой степени, до какой сумела это сделать Уолл-стрит.

За день до моего отъезда из Греции в парламенте страны обсуждали и выносили на голосование законопроект о повышении пенсионного возраста и сокращении государственных пенсий и других привилегий госсектора. («Я полностью поддерживаю идею сократить число бюджетников, — говорил мне эксперт из МВФ. — Но как сокращать число, которого не знаешь?») Премьер-министр Папандреу представил этот законопроект, как и все остальное с момента обнаружения дыры в балансе, не как собственную идею, а как безоговорочное требование МВФ. Судя по всему, это делалось с целью заставить греков, которые никогда не пойдут на жертвы из внутренних побуждений, прислушаться к призывам извне. То есть они фактически уже не хотят сохранять приличия.

Тысячи и тысячи госслужащих вышли на улицы в знак протеста против законопроекта. Вот как выглядит греческая версия «Чаепития»: налоговики-взяточники; учителя государственных школ, которые ничему не учат; высокооплачиваемые работники обанкротившихся государственных железных дорог, на которых поезда никогда не приходят вовремя; работники государственных больниц, берущие взятки за приобретение медицинских товаров по завышенным ценам. Вот они, а вот мы: страна людей, которые винят кого угодно, но только не себя.

Отцу Арсениосу на вид под 60 — хотя бороды старят лет на 20. Для монаха он весьма знаменит: в Афинах его знает каждый. Вхож в кулуары, перфекционист номер два, финансовый директор, настоящий мозг всего дела.

Мы беседовали три часа. Я задавал простые вопросы. Как приходят к монашеству? Как вы обходитесь без женщин? Как люди, которые по 10 часов в день проводят в церкви, находят время на империи недвижимости? Откуда у вас мятный ликер? Каждый раз он выдавал пространные, минут на 20, притчи, в которых крылся простой ответ. (Например: «Полагаю, есть много более прекрасных вещей, чем секс».} У него была привычка при разговоре размахивать руками и прыгать, улыбаться и смеяться: если отец Арсениос чувствует себя в чем-то неправым, он обладает редким умением это скрывать. Подобно многим другим посетителям Вато-педа, как мне думается, я не вполне понимал, зачем сюда явился. Я хотел понять, не была ли обитель прикрытием для коммерческой империи (не была) и не хитрят ли монахи (вряд ли). Но меня интересовало и другое: как горстка странного вида мужиков, удалившихся от материального мира, так ловко приспособилась к существованию в нем? Как так случилось, что именно монахи дали лучший по Греции пример для изучения в Гарвардской школе бизнеса?

Проходит два часа, и только тогда я решаюсь задать ему эти вопросы. К моему удивлению, он воспринимает их всерьез. Он указывает на табличку, прикрепленную над шкафом, и переводит с греческого: «Умный принимает, дурак стоит на своем».

Он рассказывает, что привез ее из Министерства туризма, когда был там по делам. «Это секрет успеха где угодно, не только в монастыре», — говорит он и почти слово в слово цитирует первое правило импровизационной комедии, или, коли на то пошло, любого успешного предприятия. Принимайте все, что вам перепадает, и развивайте. Только «Да… и», но никак не «Нет… но». «Дураку мешает гордыня, — рассуждает он. — Все должно быть по его желанию. То же самое можно сказать о человеке, который либо заблуждается, либо делает что-то не так: он всегда пытается найти себе оправдание. Человек, который живет яркой духовной жизнью, скромен. Он принимает все, что говорят ему другие, — критику, идеи — и изучает их».

«Экономическая теория общедоступного ресурса. Рыболовство» (The Economic Theory of a Common-Property Resource: The Fishery).

Эта блестящая статья была написана Скоттом Гордоном, экономистом из Университета Индианы, еще в 1954 г. В ней описывается тяжелое положение рыбака — и делается попытка объяснить, «почему рыболовы не богаты, хотя морские рыбные ресурсы — самые богатые и неисчерпаемые из доступных человеку». Проблема состоит в том, что, поскольку рыба является общим достоянием, она на самом деле — ничья. Любой может выловить столько, сколько захочет, вот и ловят в таких количествах, что рыболовство становится невыгодным — причем для всех. «Каждый рыбак в душе надеется на “счастливый улов”, — пишет Гордон. — По многочисленным свидетельствам тех, кто хорошо знает рыболовов, они азартные игроки и неисправимые оптимисты».

Другими словами, рыбаки похожи на американских инвестиционных банкиров. Из-за своей чрезмерной самоуверенности они и себя обедняют, и рыболовные угодья истощают. Простое ограничение улова не решит проблему, а лишь усилит конкуренцию и сократит прибыли. Задача состоит не в том, чтобы вынудить рыбаков потратиться на лишние сети и судна покрупнее, а в том, чтобы обеспечить максимальный улов при минимальных усилиях. Для этого требуется вмешательство государства.

Понимание сути этого вопроса и помогло одной из беднейших стран Европы на 1900 г. стать одной из богатейших в 2000 г. Большие перемены в Исландии начались в начале 1970-х, после двух лет исключительно низких уловов рыбы. Второй год подряд лучшие рыбаки возвращались без обычного улова трески и пикши, и исландское правительство приняло радикальные меры: рыба была приватизирована. Каждый рыболов получил квоту, рассчитанную на основе его прежних уловов. Первоклассным рыбакам выдавали документ, подтверждающий право на ловлю, скажем, 1 % от совокупного санкционированного улова в акватории Исландии в данном сезоне. До наступления сезона ученые из Института морских исследований определяли общее количество трески или пикши, вылавливание которого не нанесет вреда благополучию рыбной популяции в долгосрочной перспективе. Количество разрешенной к вылову рыбы год от года менялось. Однако личный процент годового улова был фиксированным, и документ давал это право на неограниченный срок.

Предоставлялась и другая возможность: не хотите сами ловить — продайте квоту тому, кто хочет. Таким образом квоты переходили в руки тех, кому были больше всего нужны, самым лучшим рыболовам, умеющим добывать рыбу из морских глубин с максимальной эффективностью. Кроме того, под свою квоту можно было сделать заем в банке, и банк с готовностью оценивал в долларах вашу долю трески, выловленной при отсутствии конкуренции из самого богатого района трескового промысла на земле. Рыба была не только приватизирована, но и секьюритизирована.

ЭТО БЫЛО ЧУДОВИЩНО несправедливо: общественный ресурс — вся рыба в морских водах Исландии — был попросту передан горстке исландских любимцев фортуны. В одночасье Исландия обрела первых миллиардеров, и все они были рыбаками. Но с точки зрения социальной политики это был гениальный ход: в один миг рыба из неустойчивого источника существования превратилась в реальный, устойчивый источник богатства. Меньшее число людей меньшими усилиями вылавливали примерно столько рыбы, сколько было необходимо для оптимального долгосрочного поддержания исландских рыболовных угодий. Новое богатство преобразовало Исландию — и превратило ее из тихой заводи, которой она была 1100 лет, в страну, давшую миру Бьорк. Если Исландия стала славиться музыкантами, то лишь потому, что у исландцев появилось время для занятия музыкой и многими другими вещами. Исландской молодежи, например, оплачивают образование за рубежом и поощряют самостоятельное всестороннее развитие. С тех пор как политика государства в области рыбного хозяйства преобразовала Исландию, страна, в сущности, стала машиной для переработки трески в докторов философии.

Когда Нил Армстронг сделал свой «маленький шаг» из корабля Apollo 11 и огляделся вокруг, ему, вероятно, подумалось: «Ух ты, прямо как в Исландии» — хотя поверхность Луны никак не походила на Исландию. Но ведь он был туристом, а у туриста неминуемо складывается искаженное мнение о месте посещения: он встречается с нетипичными людьми, получает нетипичные впечатления и осматривает многочисленные достопримечательности через призму фантастических мысленных образов, с которыми он сюда прибыл. Когда Исландия стала туристом в высоком мире финансов, она столкнулась с той же проблемой, что и Нил Армстронг. Исландцы являются одной из самых инбредных наций на земле — предмет активного изучения генетиками. Они прожили на этом отдаленном острове 1100 лет без выкупов с использованием заемных средств, враждебных поглощений, торговли деривативами и даже мелкого финансового мошенничества. Когда в 2003 г. они сели за один стол с Goldman Sachs и Morgan Stanley, у них было лишь примерное представление о деятельности и поведении инвестиционного банкира, почерпнутое по большей части из познаний молодых исландцев, которые учились в американских школах бизнеса. И то, как они поступили с деньгами, невольно вызывает ассоциацию с образцом американца году этак в 2003-м. Например, они сразу поняли, что финансы — это торговля бумажками, а не вложения в сферу производства. Они предоставляли кредиты не для стимулирования производственной деятельности, а для финансирования своих друзей и родственников, которые, как настоящие инвестиционные банкиры, приобретали дома на Беверли-Хиллз, британские футбольные команды и супермаркеты, датские авиалинии и медийные компании, норвежские банки, индийские электростанции.

Кайл Басс, управляющий хедж-фондом Hayman Capital из Далласа, штат Техас.

Он по-прежнему владел кучей золотых и платиновых слитков, которые успели вырасти в цене почти вдвое, но продолжал поиски надежных инструментов, которые могли бы застраховать его от предстоящего — как он полагал — снижения стоимости бумажных денег. Пятицентовые монеты, например.

— В пятицентовой монете одного металла на 6,8 цента, — сказал он. — Вам это известно?

Я этого не знал.

— Я купил их на миллион долларов, — сказал он и, увидев, что я не силен в математике, добавил: — Это двадцать миллионов монет.

Кайл Басс, управляющий хедж-фондом Hayman Capital из Далласа, штат Техас.

«Что вы отвечаете своей матери на вопрос о том, куда вложить деньги?» — спросил я. «Оружие и золото», — просто сказал он. «Оружие и золото», — повторил я. Он все-таки порол чушь. «Только не золотые фьючерсы, — сказал он, не замечая одолевавших меня мыслей. — Надо покупать физическое золото». Он объяснил, что, когда разразится очередной кризис, рынок золотых фьючерсов, скорее всего, заклинит, поскольку объема имеющегося золота не хватит для выполнения всех фьючерсных контрактов. Те, кто полагал, что владеют золотом, обнаружат, что владеют всего лишь бумажками. Он открыл ящик стола, вытащил гигантский золотой слиток и бросил его на стол. «Мы купили множество таких слитков».

Он показывает табличку, прибитую над одним из шкафов, и переводит с греческого: «Умный принимает, идиот стоит на своем».
Он привез ее из одной командировки в Министерство туризма. «Это секрет успеха в любом месте, не только в монастыре», - говорит он, и дословно описывает первое правило комедии импровизации, или, если угодно, любого успешного сотрудничества. Принимайте все, что вам дается, и добавляйте свое. «Да, и», нежели «Нет, но». «Дурак связан своей гордыней, - поясняет он. – Все всегда должно быть, как он хочет. Это справедливо и для человека, который либо обманщик, либо делает что-то не так: он всегда пытается найти себе оправдание. Человек, яркий в своей духовной жизни, скромен. Он принимает все, что говорят ему другие – критику, идеи – и работает с ними».
Только теперь я замечаю, что его окна выходят на балкон с видом на Эгейское море. Монахам не разрешено купаться; я так и не спросил, почему. Хотя это вполне в их духе: построить  пляжный домик и запретить купание. Я также замечаю, что ел пирожные и пил мятный ликер только я один. Мне приходит в голову, что я, возможно, не прошел какую-то проверку на способность устоять перед соблазном.