Цитаты из книги Война

Старшина у меня молодчина. Если бы у меня был хвост, я бы обязательно им замахал.

Все самое лучшее, самое светлое в моей жизни – это была война. Ничего лучше уже не будет. И все самое чёрное, самое паскудное в моей жизни – это тоже была война. Ничего хуже тоже не будет. Жизнь прожита.

Нельзя смотреть, как пехотные шеренги поднимаются в атаку, и самому оставаться на месте. От этого можно сойти с ума.

В будущем нам не захочется видеть друг друга. Мы уже знаем: тяжело встречаться с человеком, который знал тебя, когда ты был животным, улыбаться и хлопать его по плечу.

Мальчишескую тягу к оружию не смогли убить в нас даже шквальные обстрелы, и в минуты затишья мы запускаем в небо трассера или стреляем по банкам. В нас ещё очень сильно желание подурачиться.

– Чё вы, суки, дохнете, а? Чему вас в учебках учат, если вы только погибать умеете?

Зубы чистить два раза в день; кто не будет этого делать, сломаю челюсть.

Над головами пролетают груженые смертью штурмовики, и на станции стоят эти страшные рефрижераторы с обгоревшими останками солдат; а в ста метрах от них, на привокзальной площади, мужики пьют пиво и таксисты торгуются из-за выручки. Это странный город.

Мне вдруг невыносимо хочется домой. Тоска, ведомая только солдатам и арестантам, накатывает волной, я смотрю в чёрное южное небо, слушаю рёв штурмовиков и плачу. Чёрт, что это со мной? Неужели я все ещё маленький мальчик? Кисель, Кисель, где ты? Где Вовка, где вы, мужики, что с вами? Мне так хреново без вас, ребята...

Мало, что ли, тут убивают. И они нас, и мы их. И я убивал. Война, блин. Своя–то жизнь ни черта не стоит, не то что чужая. Не думай об этом. По крайней мере до дома. Сейчас ты недалеко ушел от этой девочки. Она мертвая, ты живой, а гниете вы в одной земле, она — внутри, а ты — снаружи. И разницы между вами, может, один только день.

Я могу ходить как угодно и в чем угодно, это никого не волнует. У нас бьют совсем по другим причинам. Наши деды уже убивали людей и хоронили своих товарищей, они не верят, что сами выживут на этой войне. Поэтому избиения здесь - норма; все равно все умрут: и те, кто бьет, и те, кого бьют. Так какая тогда разница? Взлетка - вот она, в двух шагах, и трупы по-прежнему привозят десятками. Мы все сдохнем!

Просто эта книга не задумывалась именно как книга. Это не литература. Не творчество. Это — реабилитация. Как говорит ветеран Афганистана Паша Андреев — не надо таскать свое прошлое за собой в рюкзаке. А лучший способ избавиться от своей войны — рассказать о ней. Это попытка избавиться от своей войны.

Мои мечтания прерывает сильный хлопок и вслед за ним — вой падающей мины. Я валюсь набок вместе с книгой, сшибая со стола какие-то затворы и гранаты, и замираю между снарядными ящиками, скорчившись в позе эмбриона. Мина ревет, как сатана, она кричит, и свистит, и летит прямо в меня, громко и очень страшно. Моя спина становится огромной, как мир, и промахнуться невозможно. «“Чехи” в Моздоке», — успеваю подумать я.