Цитаты из книги All the Light We Cannot See

— Что будет, если ты выйдешь наружу? — Мне станет беспокойно. — Его голос едва слышен. — Отчего? — Оттого, что я снаружи.

У кабіні кожного літака бомбардир вглядається в приціл і рахує до двадцяти. Чотири, п'ять, шість, сім... Бомбардирам місто-фортеця на все ближчому гранітному виступі скидається на бридкий зуб, на щось чорне і небезпечне, на останній нарив, який треба розтяти.

Железистый запах падающего снега. Успокойся. Слушай.

Комната вроде бы такая же, как всегда: две колыбели под думы латинскими крестами, за открытой дверцей печки клубится зола, десятки слоев краски лупятся с плинтуса. Над раковиной - вышитая крестиком заснеженная деревушка фрау Елены. Однако теперь ко всему этому добавилась музыка. В голове у Вернера играет невидимый крохотный оркестр.

— Армия — это тело, — говорит комендант, крутя в руке резиновый шланг, так что кончик проносится в сантиметрах от лица одного из мальчишек в строю. — Такое же, как человеческое. И как вы должны изгнать всякую слабость из собственного тела, так же следует учиться изгонять всякую слабость из армии.

Быть отцом такого сильного существа — значит учиться смирению. Как будто ты — лишь тоненький проводок для чего-то куда более значительного. Так он и ощущает себя сейчас, стоя на коленях рядом с ванной и ополаскивая дочери волосы: словно любовь к ней рвется за пределы его тела.

Не так давно "Пчелиный дом" был приветливым и уютным: яркие синие синие ставни на фасаде, устрицы на льду в ресторане, за барной стойкой официанты бретонцы в галстуках бабочках протирают бокалы.

‘Madame?'

‘Ja, Marie.'

‘Wat denkt u dat ze eten in de hemel?'

‘Ik weet niet of ze in de hemel wel hoeven te eten.'

Как это - не важно? Я хочу стать инженером, ты - изучать птиц. Бродить по болотам, как тот американский художник. Зачем вообще все, если не для того, чтобы стать кем хочется?

Неделя в Сен-Мало превратилась в две недели. Мари-Лора чувствует, что ее жизнь, как «Двадцать тысяч лье под водой», делится на две части. Том I: Мари-Лора с папой жили в Париже и ходили на работу. Теперь начался том II, в котором немцы ездят на мотоциклах по узким улочкам, а дядюшка Этьен прячется в собственном доме.

Радио приковывает миллионы ушей к одному рту. Рокочущий голос рейха, точно некое неколебимое дерево, тянется из динамиков по всему Цольферайну, и граждане приникают к его ветвям, словно к устам Бога. А когда Бог умолкает, людям срочно нужен радиомастер, чтобы голос зазвучал снова.

Всю мою жизнь, Мари Лора я ходил с ключами. Теперь я слышу их звяканье по утрам, когда приходят нас выводить, и машинально сую руку в карман.

Everything is glory and country and competition and sacrifice.

Open your eyes, concludes the man, and see what you can with them before they close forever, and then a piano comes on, playing a lonely song that sounds to Werner like a golden boat traveling a dark river, a progression of harmonies that transfigures Zollverein: the houses turned to mist, the mines filled in, the smokestacks fallen, an ancient sea spilling through the streets, and the air streaming with possibility.