Цитаты из книги Premier amour

Это тебе только так сгоряча кажется, что горю твоему пособить нельзя. Эх, душа моя, на одну смерть лекарства нет! Ты только вот скажи себе: «Не поддамся, мол, я, ну его!» – и сама потом как диву дашься, как оно скоро, хорошо проходит.

Эх, душа моя, на одну смерть лекарства нет!

Веры нет - и нет откровения.

-Очень он мне был жалок сегодня, - подхватил Лаврецкий, — с своим неудавшимся романсом. Быть молодым и не уметь - это сносно; но состариться и не быть в силах — это тяжело. И ведь обидно то, что не чувству-ешь, когда уходят силы. Старику трудно переносить такие удары!.

-Лиза, – начал он умоляющим голосом, – мы расстаёмся навсегда, сердце мое разрывается, – дайте мне вашу руку на прощание.

Черноволосая и быстроглазая даже в старости, маленькая, востроносая, Марфа Тимофеевна ходила живо, держалась прямо и говорила скоро и внятно, тонким и звучным голоском. Она постоянно носила белый чепец и белую кофту.

... и в пятьдесят лет черты ее не были лишены приятности, хотя немного распухли и сплылись.

… разлука с женой не очень пугала его; его бы скорее смутила необходимость постоянно жить с женою.

Только праведные правы.

Она слыла чудачкой,нрав имела независимый,говорила всем правду в глаза и при самых скудных средствах держалась так,как будто за ней водились тысячи.

Ты – байбак, и ты злостный байбак, байбак с сознаньем, не наивный бай бак. Наивные байбаки лежат себе на печи и ничего не делают, потому что не умеют ничего делать; они и не думают ничего, а ты мыслящий человек – и лежишь; ты мог бы что-нибудь делать – и ничего не делаешь; лежишь сытым брюхом кверху и говоришь: так оно и следует, лежать-то, потому что все, что люди ни делают, – все вздор и ни к чему не ведущая чепуха.

- ....меня с детства вывихнули. - А ты себя вправь! на то ты человек, ты мужчина; энергии тебе не занимать стать! ...

Он получил изрядное воспитание, учился в университете, но, рожденный в сословии бедном, рано понял необходимость проложить себе дорогу и набить деньгу.

Лаврецкий вышел в сад, и первое, что бросилось ему в глаза, – была та самая скамейка, на которой он некогда провел с Лизой несколько счастливых, не повторившихся мгновений; она почернела, искривилась; но он узнал ее, и душу его охватило то чувство, которому нет равного и в сладости и в горести, – чувство живой грусти об исчезнувшей молодости, о счастье, которым когда то обладал.

– Слушай, Лизочка, что я тебе скажу, – промолвила вдруг Марфа Тимофеевна, усаживая Лизу подле себя на кровати и поправляя то ее волосы, то косынку. – Это тебе только так, сгоряча кажется, что горю твоему пособить нельзя. Эх, душа моя, на одну смерть лекарства нет! Ты только вот скажи себе: «Не поддамся, мол, я...

Лизе и в голову не приходило, что она патриотка; но ей было по душе с русскими людьми; русский склад ума ее радовал.

- Дай же, по крайней мере, отдохнуть, черт; дай оглядеться, — молил Лаврецкий.

-Ни минуты отдыха, ни секунды! — возражал с повелительным движением руки Михалевич. -- Ни одной секунды! Смерть не ждет, и жизнь ждать не должна.

Иногда такая брала его тоска по жене, что он, казалось, все бы отдал, даже, пожалуй… простил бы ее, лишь бы услышать снова ее ласковый голос, почувствовать снова ее руку в своей руке.