Цитаты из книги Vareopptelling

Раз он много читает и сам пишет, товарищи считают его интересным и образованным. В этом возрасте пускать друзьям пыль в глаза ничего не стоит. Кто полный идиот, становится понятно к тридцати и позже.

если человек что-то любит, он норовит утащить это к себе в норку, чтобы было под рукой, чтобы перечитать, ему не хочется отпускать это далеко от себя

Очень печально, когда человек пишет почти совсем откровенное говно. Настолько печально, что ни у кого не хватило сердца сообщить это юному дарованию.

Сперва тебе двадцать лет нравятся только мальчики, вдруг упс – уже не нравятся. Ты не думаешь о том, что окружающим тебя людям нужна стабильность?

Люди видят кадры своей чёткой жизни в иной перспективе, в свете свободы, от которой они отказались вечность назад в обмен на материальное благополучие.

Встреча читателя с текстом прекрасна, коли они совпали, но болезненна и травматична, если все пошло наперекосяк.

человек Като приличный. Часто ходит в театр и на лыжах и не рвется облапошить человека без повода.

Очень хорошо. Но ты должен говорить обо мне, Ларс, и так, чтобы мне полегчало. Чтобы я ушла отсюда в лучшем настрое, чем пришла. Разве не в этом смысл терапии?

Нет, он не относится к ней плохо, он вообще не испытывает к ней никаких чувств, только к молоку. Для Юсси Нина – некое неизбежное зло, увязанное с появлением молока. Завидев Нину, ежик понимает, что близится молоко, оживляется и радуется, а Нина толкует это как доказательство связи между ней и Юсси.

мимо, поначалу даже не заметив матери, проходит ее собственный сын Людвиг за ручку с женщиной. Нина ее раньше не видела, никогда о ней не слышала, но за версту чует, что барышня из дешевок.

Почти все известные ей лично музыканты устроены одинаково. Ночной порой они согласны на совместные утехи, но с рассветом растворяются вдали.

Возле баков с отходами стоит на коленках педант Грегерсен и с помощью триммера пытается сделать и так идеально гладкий переход от газона к каменной площадке еще более незаметным.

Если человек мыслит исключительно категориями массового истребления людей, то личные заметки на тему любви, старости или мостов в Стамбуле, вероятно, кажутся ему заезженными.

Два дня она растравливала злобу, а потом одним росчерком заправленного ненавистью пера написала яростный памфлет об участи поэзии в нашем обществе: ею помыкают, как Золушкой, третируют хуже детской литературы, а что критиков стихи не интересуют, так не потому ли, что они ничего не смыслят в поэзии?

Нина закрывает глаза. В голове сходит лавина. Вся масса свежего снега с окрестных гор обрушивается на ненадежные предгорья. Засыпает несколько деревень в долине, выживших почти нет.

Не обращай на нее внимания, она из другого времени, тогда агрессивность рядилась под заботу, да так эта путаница и прижилась.

В рецензии критик наживает себе имя и положение, и чем тверже формулировка, тем тверже и положение. Осторожные за и против? Ну что за скукотища! Иное дело эпатировать публику спорными суждениями, стащить творца произведения с пьедестала и первым заявить, что король-то – голый.

Она полагала, что с возрастом и опытом придут основательность и спокойствие, но все наоборот, сильнее становятся только стресс и страх не оказаться в отличницах. Чувство, что она обязана что-то доказать, стало гораздо сильнее.

Какая пугающая пустота. Не могу себе представить, каково это – быть тобой.

Слова Нине не нужны. Уже много лет слова не то, что ей нужно.