Цитаты из книги Горы и люди

Хорошо, когда умеешь понять человека и простить. Он этого потом не забывает. <...> Знаешь, у нас на складе осенью было много мышей. Один раз я нашел мышиное гнездо с совсем маленькими голыми мышатами. Поймал и мышь. Все семейство мы поселили в ящике под стеклом, чтобы видеть, как будут расти мышата. Положили туда всякую еду: конфет, печенье, сала. А на следующий день обнаружили, что мать съела своих детей, всех до одного. Мой товарищ не мог объяснить, почему это произошло. Сказал только, что такое бывает и у других животных. И вот когда я простил его, мне попался на глаза этот ящик со стеклом. И я подумал: "Если человек не может простить другого, он перестает быть человеком, становится зверем.".

Не помню, чтобы я раньше кому-нибудь завидовал. А ведь хотя я и обругал его сгоряча, я, наверное, завидовал ему, когда он убил эту птичку, своего красного вьюрка. Как он трясся от радости, весь сиял, какое это было для него счастье! А потом он добыл еще двух самок, и они оказались не серые, как описано в книгах, а желтые на груди и над хвостом. Это было второе открытие. Невелико, конечно открытие (какая разница, серая, эта птичка или желтая?), но для него это великое дело, самая большая радость в жизни. А у меня такой радости нет. Не потому ли до сих пор я дразню его упущенными козлами?

- Никакой я не профессор! Я верхолаз и трубочист. - Но, позвольте, вы сказали, что преподаете географию? - Да, преподаю. По вечерам. А днем я работаю верхолазом и трубочистом. <...> - Так не бывает, - смеются наши собеседники. В глазах у них появляется недоверие, которое нас обижает. - А вот у нас бывает, - стоит на своем Гера. - Но вы имеете диплом? - Конечно, раз я окончил институт. - Так зачем же вам быть тогда трубочистом? - А я всегда им был и привык. Да верхолазом и трубочистом я больше зарабатываю, чем в школе. Учителем я работаю для души, для себя. И чтобы отдать долг стране, которая меня выучила. - Они спрашивают, что такое "для души, для себя" и большой ли у тебя долг, - смеясь, говорит переводчица.

Итальянский гид рассказывает нам о том, что было во время войны в районе Монблана. - Мы ни разу не выстрели друг друга. Ведь я должен был стрелять в него, - показывает он пальцем в своего соседа - француза, - он - в меня. Все патрули в горах состояли из гидов. А мы слишком давно и хорошо знаем друг друга. Но шла война и мы получали приказы. Тогда мы сходились вон там (жест в сторону ледника), болтали о наших семьях и друзьях, стреляли в воздух и расходились до следующей встречи.Так было до тех пор, пока здесь не появились немцы. Но и они не смогли нас поссорить.

Когда я узнал, что включен в состав советской команды альпинистов для поездки в Альпы, передо мной сразу встал вопрос: что лучше взять с собой? <...> И вот на моем рабочем столе сложены в кучу кинокамера, магнитофон, экспонометр, фотоаппарат, гора кассет с кино- и магнитной пленкой, фотопленка обратимая, необратимая, цветная, черно-белая, телеобъективы различных достоинств, светофильтры и всевозможные руководства, инструкции и памятки друзей, написанные от руки. Посмотрел, посмотрел я на все это, да так и оставил на столе. Взял только записную книжку, карандаш и простой фотоаппарат без всякой сменной оптики. Таким образом, мне удалось выиграть время для того, чтобы без спешки, не торопясь, смотреть вокруг себя, на людей и на горы.

Шли медленно. Сначала я даже слышал у себя за спиной негромкое ворчание: - Что он еле ноги переставляет? А когда вел отряд через небольшие контрфорсы и на спусках шел с такой же скоростью, как и на подъемах, сзади раздавались голоса: - Вниз-то можно было бы и побыстрее идти. - Этак мы до ночи не доберемся. Разговаривать на ходу - значит срывать дыхание. Ребята в горах впервые. Они не знают также, что при быстрой ходьбе далеко не уйдешь, что если на небольших спусках увеличивать темп движения, то это их вымотает слишком быстро: ведь концу колонны придется догонять на подъеме бегом спускающихся впереди. А равномерность темпа - главное условие экономии сил. <...> Вскоре, как я и ожидал, меня стали спрашивать: - Далеко еще? - Сколько часов нам идти? - Это выше вон той горы? Когда ребята узнали, что идти нам еще двенадцать часов и подняться надо на две тысячи метров, они притихли и перестали переговариваться.

Удивительная вещь палатка! Как только залезаешь в нее, сразу же чувствуешь себя дома и моментально забываешь, что она стоит на краю пропасти и что из нее некуда выйти.<...> Мы пристегнулись к веревке, пропущенной через палатку, опустили голову на колени и сделали вид, что заснули. Вряд ли можно назвать это состояние сном. Когда сидишь вот так, тесно прижавшись друг к другу, не можешь вытянуть ноги и пошевелиться, когда снизу и сзади несет ото льда холодом, это не сон, а забытье. Но оно тоже дает отдых, главным образом моральный. Большое неудобство испытываешь в таких случаях оттого, что все время помнишь: рядом с тобой сидит товарищ, и переложить руку, переставить ногу или поправить под собой рюкзак - значит потревожить товарища, нарушить его сон. Приходится сидеть иногда в самом неудобном положении и терпеть.

- Я вот думаю, - прервал молчание Ким, - сделали мы две стены, сделаем и третью. И никто, кроме нас самих, не узнает, что это такое. На заводе считают, что я отдыхаю, вроде как в Сочи. Дома давно уже принимают за сумасшедшего. Мы привыкли, плюем на такое, но ведь это неправильно. Как вы думаете, Сан Саныч? <...> - А разве тебе мало, Ким, того удовлетворения, которое ты получаешь от восхождений? - ответил я. - Это правильно, удовольствие мы получаем. Но обидно, Саныч, что люди не знают много и не понимают... Вы должны написать об этом. Чтоб все прочли о горах, о восхождениях, чтоб это было понятно каждому.