Цитаты из книги El Aleph

Жизнь Бессмертного пуста; кроме человека, все живые существа бессмертны, ибо не знают о смерти; а чувствовать себя Бессмертным - божественно, ужасно, непостижимо уму.

Дом подобен миру, вернее сказать, он и есть мир.

Каждый человек здесь никто, и каждый бессмертный - сразу все люди на свете. Как Корнелий Агриппа: я - бог, я - герой, я -философ, я - демон, я - весь мир. На деле же это утомительный способ сказать, что меня, как такового, - нет.

Мы легко принимаем действительность, может быть, потому, что интуитивно чувствуем: ничто реально не существует.

Смерть (или память о смерти) наполняет людей возвышенными чувствами и делает жизнь ценной.

Судьба любого человека, как бы сложна и длинна она ни была, на деле заключается в одном-единственном мгновении — в том мгновении когда человек раз и навсегда узнает, кто он.

Все у смертных имеет ценность – невозвратимую и роковую.

Этот взгляд на мир как на систему, где все обязательно компенсируется, повлиял на Бессмертных всемерно. Прежде всего, они потеряли способность к состраданию.

эфиопы считают, что обезьяны не разговаривают нарочно, только потому, чтобы их не заставляли работать

В Риме я беседовал с философами, полагавшими, что продлевать жизнь человеческую означает продлевать агонию и заставлять человека умирать множество раз.

К ужасу своему, я начал свыкаться с этим странным миром и не верил уже, что может существовать на свете что-нибудь, кроме склепов с девятью дверьми и бесконечных разветвляющихся ходов.

«Я рад поражению, – думалось мне, – поскольку втайне чувствую себя виновным и только так могу искупить содеянное»

Возможно, виною тому – злоупотребление подробностями; такое, я заметил, случается с поэтами, и ложь отравляет все, ибо подробностями могут изобиловать дела, но не память…

Я заметил, что при всем множестве и разнообразии религий это убеждение встречается чрезвычайно редко. Иудеи, христиане и мусульмане исповедуют бессмертие, но то, как они почитают свое первое, земное существование, доказывает, что верят они только в него, а все остальные, бесчисленные, предназначены лишь для того, чтобы награждать или наказывать за то, первое.

Как бы ни был груб и неотесан разум человека, он все же превышает способности существ неразумных.

Я не хочу открывать этот Город; хаос разноязыких слов, тигриная или воловья туша, кишащая чудовищным образом сплетающимися и ненавидящими друг друга клыками, головами и кишками, – вот что такое этот Город.

Словно маленький, разрушающийся сфинкс из лавы, он лежал на песке и позволял небесам совершать над ним оборот от предрассветных сумерек к вечерним.

Никто, добавлю от себя, не смог бы существовать, никто не сумел бы выпить воды и отломить хлеба, не будь всякий наш шаг оправдан.

Орел и решка этой монеты для Господа неотличимы.

Когда близится конец, от воспоминания не остается образа, остаются только слова.