Цитаты из книги Mortimer

Единственное, к чему я прибегал, - так это к здравому смыслу. В конечном итоге всегда оказывается, что он гораздно более надёжен.

И ты напрасно полагаешь, что можно обращаться к лучшей части меня, скрытой под загрубевшей наружной оболочкой, потому что моя внутренняя часть тоже чертовски загрубевшая.

Должно быть специальное слово для краткого промежутка сразу после пробуждения, когда сознание заполняет теплое розовое ничто. Вы лежите совершенно без мыслей, за исключением растущего подозрения, что на вас неотвратимо, как набитый мокрым песком чулок в ночном переулке, надвигаются воспоминания, без которых вы предпочли бы обойтись. И единственным утешительным элементом вашего ужасного будущего является то, что будущее будет весьма непродолжительным.

— Всё потому, что время поддается регулировке — ответил Смерть на удивленный вопрос Мора. — На самом деле оно не так уж и важно. — Я всегда считал его важным. — Люди приписывают ему такую важность только потому, что именно они изобрели его.

Я - это я. Любой человек есть то, что он есть.

Трагические герои вечно стенают, когда боги проявляют к ним интерес.

-Откуда ты берешь эти деньги? - поинтересовался Мор. -ИЗ КОШЕЛЬКА.

Внутри находились человеческие существа, предававшиеся немудреным человеческим развлечениям вроде напиться и забыть слова песни.

Тут Мора настигла внезапная щемяще-горькая мысль о том, что Смерть, должно быть, самое одинокое существо во Вселенной. На великом празднике мироздания место Смерти всегда на кухне.

– В ЭТОМ ВЕСЬ ЧЕЛОВЕК, – продолжал Смерть. – ЕМУ НА ЗЕМЛЕ ОТМЕРЕНО ТАК МАЛО ЛЕТ, А ОН РАСТРАЧИВАЕТ ИХ НА УСЛОЖНЕНИЕ СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНИ. ПОРАЗИТЕЛЬНО. ПОПРОБУЙ КОРНИШОН.

Мору вспомнилась гравюра из бабушкиного календаря: между сведениями о начале посевной и о лунных фазах имелась страница с изображением Смерти – Великаго Уравнителя Всего Рода Человеческаго. Обучаясь грамоте, Мор сотни раз вглядывался в эту иллюстрацию. Она не была бы и вполовину столь впечатляющей, откройся миру тот факт, что огнедыщащий скакун, на котором восседает фантом, носит имя Бинки.

– АХ ДА. МОР. ЧТО ЖЕ, ЮНОША, ТЫ ВСЕРЬЕЗ НАМЕРЕН ПОСТИЧЬ САМЫЕ СОКРОВЕННЫЕ ТАЙНЫ ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА?

– Да, сэр. Наверное, сэр.

– ХОРОШО. КОНЮШНИ – ЗА ДОМОМ. ЛОПАТА ВИСИТ СРАЗУ ЗА ДВЕРЬЮ.

«И дальше что? С девушками гулять волшебникам не положено, они же дают это... обед бездрачия...»

«Обед бездрачия?»

«Ну, им не положено, это самое...»

«Что, совсем никакого этого самого?» – внутренний голос, похоже, ухмылялся.

«Считается, что это вредит магическим способностям», – с горечью подумал Мор.

«В интересном же месте у них хранятся магические способности».

Однако история не такова. История распускается мягко, как старая кофта. Заплатанная, заштопанная, не раз перешитая по меркам самых разных фигур, задвинутая в коробке под раковину цензуры, пущенная на половые тряпки пропаганды, она всякий раз – постепенно, конечно, – ухитряется принимать знакомую первоначальную форму. У истории есть привычка менять людей, которые возомнили, будто меняют ее. В обтрепанном рукаве истории всегда припасены какие-нибудь сюрпризы. У нее богатый опыт.

Он так и не собрался с духом, чтобы отведать Альбертову овсянку, которая жила собственной жизнью в глубинах кастрюли и питалась ложками.

В тех редких случаях, когда Изабель снисходила до взгляда в его сторону, она ясно давала понять, что различие между Мором и дохлой жабой заключается единственно в цвете.

Принцесса Кели проснулась.

До ее слуха донесся какой-то шум – такой, словно незваный гость не производил никакого шума. Куда там перинам и горошинам – элементарный естественный отбор веками обеспечивал выживание тех династий, которые учили своих отпрысков распознавать присутствие коварного ночного убийцы по шорохам, которых тот не допускал, ибо в кругах, близких ко двору, всегда находились охотники пырнуть ножом законного наследника престола.

О капусте можно сказать многое. Можно долго вещать о том, что она богата витаминами, снабжает организм ценной клетчаткой, отличается высоким содержанием жизненно необходимого железа и значительной пищевой ценностью. Однако чего-то в ней все-таки не хватает, и при всем несомненном диетическом и моральном превосходстве капусты над, скажем, нарциссами вид ее еще ни разу не вдохновил музу поэта. Голодный поэт, разумеется, не в счет.

Все говорило за то, что территория нуждается в экстренной помощи - либо со стороны властей, либо со стороны поджигателя: на выбор.