Цитаты из книги Дохлая луна

К Большакову

Сердце вспотело, трясет двойным подбородком и Кидает тяжелые пульсы рассеянно по сторонам. На проспекте, изжеванном поступью и походками, Чьи-то острые глаза бритвят по моим щекам.

Пусть завтра не зайдет и не пропищит оно, В телефон, что устало, что не может приехать и Что дни мои до итога бездельниками сосчитаны, И будет что-то говорить должго и нехотя.

А я не поверю и пристыжу: «Глупое, глупое, глупое! Я сегодня ночь придумал новую арифметику, А прежняя не годится, я баланс перещупаю И итог попробую на языке, как редьку».

И завтра испугается, честное слово, испугается. Заедет за мною в авто взятом на прокат, И на мою душу покосившуюся, как глаза у китйца, Насадит зазывный трехсаженный плакат.

И плюнет мне в рожу фразой, что в млечном Кабинете опять звездные крысы забегали, А я солнечным шаром в кегельбане вневечном Буду с пьяными выбивать дни, как кегли.

И во всегда пролезу, как шар в лузу, И мысли на конверты всех годов и веков наклею, А время — мой капельдинер кривой и кургузый — Будет каждое утро чистить вечность мою.

Не верите — не верьте! Обнимите сомнениями мускулистый вопрос! А я зазнавшейся выскочке — смерти Утро без платка крючковатый нос.

Послушайте! Я и сам знаю, что электрической пылью Взыскриваются ваши глаза, но ведь это потому, Что вы плагиатируете фонари автомобильи, Когда они от нечего делать пожирают косматую тьму.

Послушайте! Вы говорите, что ваше сердце ужасно Стучит, но ведь это же совсем пустяки; Вы, значит, не слыхали входной двери! Всякий раз она Оглушительно шарахается, ломая свои каблуки.

Нет, кроме шуток! Вы уверяете, что корью Захворало ваше сердце. Но ведь это необходимо хоть раз. Я в этом убежден, хотите, с докторами поспорю. У каждого бывает покрытый сыпной болезнью час.

А вот, когда вы выйдете в разорванный полдень, На главную улицу, где пляшет холодень, Где скребут по снегу моторы свой выпуклый шаг, Как будто раки в пакете шуршат, —

Вы увидите, как огромный день, с животом, Раздутым прямо невероятно от проглоченных людишек, На тротуар выхаркивает с трудом И пища, пищи излишек.

А около него вскрикивает пронзительно, но скорбно Монументальная женщина, которую душит мой горбатый стишок, Всплескивается и хватается за его горб она, А он весь оседает, пыхтя и превращаясь в порошок.

Послушайте! Ведь это же, в конце концов, нестерпимо: Каждый день моторы, моторы и водосточный контрабас. Это так оглушительно! Но это необходимо, Как то, чтобы корью захворало сердце хоть раз.

Секунда нетерпеливо топнула сердцем, и у меня изо Рта выскочили хищных аэропланов стада. Спутайте рельсовыми канатами белесоватые капризы, Чтобы вечность стала однобока и всегда.

Чешу душу раскаяньем, глупое небо я вниз тяну, А ветер хлестко дает мне по уху. Позвольте проглотить, как устрицу, истину, Взломанную, пищащую, мне — озверевшему олуху!

Столкнулись в сердце две женщины трамваями, С грохотом терпким перепутались в кровь, А когда испуг и переполох оттаяли, Из обломков, как рот без лица, завизжала любовь.

А я от любви оставил только корешок, А остальное не то выбросил, не то сжег, Отчего вы не понимаете! Жизнь варит мои поступки В котлах для асфальта, и проходят минуты парой.

Будоражат жижицу, намазывают на уступы и на уступки, На маленькие уступы лопатой разжевывают по тротуару.

Я всё сочиняю, со мной не было ничего, И минуты — такие послушные и робкие подростки! Это я сам, акробат сердца своего, Вскарабкался на рухающие подмостки.

Шатайтесь, шатучие, шаткие шапки! Толпите шаги, шевелите прокисший стон! Это жизнь сует меня в безмолвие папки, А я из последних сил ползу сквозь картон.

Это Вы привязали мою голую душу к дымовым Хвостам фыркающих, озверевших, диких моторов. И пустили ее волочиться по падучим мостовым, А из нее брызнула кровь черная, как торф.

Всплескивались скелеты лифта, кричали дверные адажио, Исступленно переламывались колокольни, и над Этим каменным галопом железобетонные стоэтажия Вскидывали к крышам свой водосточный канат.

А душа волочилась и, как пилюли, глотало небо седое Звезды, и чавкали его исполосованные молниями губы, А сторожа и дворники грязною метлою Чистили душе моей ржавые зубы.

Стоглазье трамвайное хохотало над прыткою пыткою, И душа по булыжникам раздробила голову свою, И кровавыми нитками было выткано Мое меткое имя по снеговому шитью.

Прямо в небо качнул я вскрик свой, Вскрик сердца, которое в кровоподтеках и в синяках. Сквозь меня мотоциклы проходят, как лучи иксовые, И площадь таращит пассажи на моих щеках.

Переулки выкидывают из мгел пригоршнями Одутловатых верблюдов звенящих вперебой, А навстречу им улицы ерзают поршнями И кидают мою душу, пережаренную зазевавшейся судьбой.

Небоскреб выставляет свой живот обвислый, Топокопытит по рельсам трамвай свой массивный скок, А у барьера крыш, сквозь рекламные буквы и числа, Хохочет кроваво электро-электроток.

Выходят из могил освещенных автомобили И, осклабясь, как индюк, харей смешной, Они вдруг тяжелыми колокольнями забили По барабану моей перепонки ушной.

Рвет крыши с домов. Темновато ночеет. Попарно Врываются кабаки в мой охрипший лоб, А прямо в пухлое небо, без гудка, бесфонарно, Громкающий паровоз врезал свой стальной галоп.

2 У девушек нет таких странных причуд, У девушек нет таких странных причуд, Им ветреный отрок милее. Здесь девы холодные сердцем живут, Здесь девы холодные сердцем живут, То дщери великой ГИЛЕИ.

3 ГИЛЕИ великой знакомо мне имя, ГИЛЕИ великой знакомо мне имя, Но зачем ты оставил свой плащ и штаны? Мы предстанем перед ними, Мы предстанем перед ними, Как степные скакуны.

4 Что же дальше будут делая, Игорь, Игорь, Что же дальше будут делая С вами дщери сей страны? Они сядут на нас, белые, Товарищ и друг, Они сядут на нас, белые, И помчат на зов войны.

5 Сколько ж вас, кому охотней, Борис, Борис, Сколько ж вас, кому охотней Жребий конский, не людской? Семь могучих оборотней, Товарищ и друг, Семь могучих оборотней — Нас, снедаемых тоской.

6 А если девичья конница, Борис, Борис, А если девичья конница Бой окончит, успокоясь? Страсти верен, каждый гонится, Товарищ и друг, Страсти верен, каждый гонится Разрубить мечом их пояс.

7 Не ужасное ль в уме, Борис, Борис, Не ужасное ль в уме Вы замыслили, о, братья? Нет, покорны девы в тьме, Товарищ и друг, Нет, покорны девы в тьме — Мы похитим меч и платья.

8 Но, похитив их мечи, что вам делать с их слезами, Борис, Борис, Но, похитив их мечи, что вам делать с их слезами? То исконное оружие. Мы горящими глазами, Товарищ и друг, Мы горящими глазами Им ответим. Это средство — средств не хуже их.

9 Но зачем вам стало надо, Борис, Борис, Но зачем вам стало надо Изменить красе лица? Убивает всех пришельцев их громада, Товарищ и друг, Убивает всех пришельцев их громада, Но нам любо скок беглеца.

10 Кратких кудрей, длинных влас,     Борис, Борис, Кратких кудрей, длинных влас Распри или вас достойны? Этот спор чарует нас, Товарищ и друг, Этот спор чарует нас, Ведут к счастью эти войны.

Так как

Так как мощь мила негуществ Этой радостной душе, Так как ходит зов могуществ По молчаний пороше, Так как ходит некий вечер По взирающему рту, Так как чертит с богом вече По целинам лиц черту. Отсутствиеокая мать качает колыбель. Дитя продевает сквозь кольца жизни ручки-тучки небыли. И люби-отца скачет по полю конским телом буйхвостым. И полистель войскам взоров дает приказы: «Ряды, стройсь!» Зазвени тетивы и звенел голубой лад луков. И ресницы — копья. Мальчик развевающий кудрями будущего смеется. И небовые глаза, и блестит золото звезд в них, И ночь, протянувшаяся бровью. Зима смеется в углах глаз блестит. Небистели вьются, кружатся за ресницами, метель за окном. Звон о грезежн о не И звоножарные сыпал торговец каменья. И девовласый онел был, и зрачкини мойма взяли синель. И онаста моймом была разумнядь, и северовласая сидела дева. И черты зыбились толбой, и были онасты ими взоры дев. И молчаниевлас был лик и оналикий бес. Многолик таень и теблядины пятнаты моймом. И тобел широкозеват и вчератая дева и мновый дух. И было оново его сознание и оновой его мысль. И правдавицы разверзлись нелгущие ресницы. И онкий возглас, и умнядь вспорхнула в глазовом озере. Онкое желание. Оникане и меникане вели сечу, выдерживали осаду взоров юноши. Век с толпой мигов Онило моей души. Сквозил во взорах онух и онелый сон онимая, О онел врезающий когти в мойел.

Несколько слов о моей жене

Морей неведомых далеким пляжем Идет луна     Жена моя. Моя любовница рыжеволосая     За экипажем Крикливо тянется толпа созвездий     Пестрополосая Венчается автомобильным гаражем, Целуется газетными киосками, А шлейфа млечный путь моргающим пажем Украшен мишурными блестками.     А я Нес-же палимому бровей коромысло Из глаз колодцев студеные ведра. В шелках озерных ведь ты же висла Янтарной скрипкой пели бедра?     В кра-я Где злоба крыш не кинешь блесткой лесни В бульварах я тону тоской песков овеян Ведь это ж дочь твоя моя же песня В чулке ажурном     У кофеен!