Цитаты из книги Склейки

Я сижу в Диминой машине и обнимаю его, склонив голову ему на грудь. От Димы пахнет теплом, немного – машинным маслом, и еще вьется в воздухе, едва касаясь ноздрей, какой-то смутный запах, напоминающий почему-то об электричестве.

Мы не целуемся, мы вообще давно уже с ним не целовались, и мне этого совсем не хочется. Хочется сидеть, прижавшись, вдыхать электрический запах, словно Дима – не Дима, а нечто абсолютно от него отдельное: персонификация мужской поддержки.

Машина сейчас – точно вокзал, и Димин поезд уже на перроне. Я – провожающая. Прощаюсь и не плачу, просто наслаждаюсь последними минутами с ним. Не знаю, откуда взялось у меня это дурацкое ощущение. Может быть, оттого, что сегодня он в последний раз подвез меня домой?

Уволился Сенька. Сегодня он уже должен быть счастлив в мягких объятиях бессловесного гофрированного картона, свободен от злых губернаторов, всевидящих камер, свободен от ответственности, самостоятельных мыслей и творчества. И я теперь свободна от Димы: он, загруженный работой, больше не сможет меня провожать. По крайней мере, пока не найдут третьего оператора, все свои вечера Дима будет вынужден проводить в офисе, на эфирах и дежурных съемках.

Он и сам это чувствует, и даже, может быть, благодарен за это Сеньке, и не целует меня, не зовет домой, а только гладит по плечу и тихонько прижимает к себе: в знак благодарности, обещая хорошую память.

Я выхожу из машины и говорю: «Не провожай»,– словно Дима и впрямь на перроне, и поезд уйдет, стоит ему только отойти от вагона. Он не провожает. Выключив в салоне свет и наклонившись к лобовому стеклу, внимательно смотрит, как я, ласкаемая белыми руками легкой метели, иду через двор к своему подъезду. Я вижу его из окна меж лестничными пролетами, из кухонного окна собственной квартиры. И только когда зажигаю свет в своей комнате, его машина, мигнув красными огоньками габаритных огней, медленно выезжает из двора: словно диспетчер дал сигнал к отправлению поезда. Я машу рукой, а он, растворившийся в ночной, бело-синей метели, уже не может меня видеть. И только сейчас я чувствую слезы на своих щеках. Плачу.

И тут он наклонился и поцеловал ее: жадным и бесконечным поцелуем. Его руки путались в длинном сером мехе, силясь его отодвинуть, искали полоску голого тела меж грубым краем свитера и поясом джинсов. Малышева задышала глубоко и вдохновенно, подстраиваясь под его ритм. Вокруг расцветала совсем уж ранняя малышевская юность с поцелуями в темных подъездах, и все было чудесно до тех пор, пока не всплыл снова в памяти поганый анекдот. «Мстили-мстили, мстили-мстили»,– ей казалось, будто воняющий туалетом поезд ездит у нее в голове по круговым рельсам. Возбуждение угасло, и Эдик отстранился.

Иду в офис, слушаю скрип снега под ногами и вспоминаю всех, кому без Эдика станет хуже. Например, Бога, у которого он однажды взял интервью. Все говорили: бред, стоит ли выставлять болезнь на посмеяние? А Эдик ездил, разговаривал и выпустил сюжет в эфир. Бог оказался молодым застенчивым парнем, рассказавшим, как он планирует переустроить надоевший ему мир. С тех пор Бог звонил нам иногда – по-дружески. Еще был страшноватый человек-поезд, говоривший по телефону ровным, без эмоций и интонаций голосом страшные вещи; была Ларисик, молоденькая и влюбленная...

- Мы вот тут... - говорит она, - митинг провели. И я вижу на экране длинный ярко-розовый дом, освещенный лучами заходящего солнца. За домом - бескрайние поля, перед ним - небольшая кучка народа, человек пятьдесят навскидку. - Так! - машет руками дама. - Этот кадр не даем, тут видно, что народа немного. Мы буем говорить, что пришло человек триста. - Но не было трехсот! Дама смотрит на меня с неудовольствием, которое быстро сменяется иронической улыбкой. Видимо, она принимает меня за глупую девочку-практикантку. Я ее понимаю: кудряшки, лицо почти без макияжа, наивное замечание во время работы над проплаченным сюжетом... - Хорошо, - соглашаюсь я. - А где это было? - Да там, - дама неопределенно машет рукой, - в районе. Далеко. Нагнали колхозников. - О чем митинговали? - В поддержку последних действий правительства. - Так все против. - А наша партия - за. Я записываю ее слова в блокнот, едва сдерживая раздражения. Она говорит что-то еще, отмечает особо важные пункты. - Синхроны есть? - спрашиваю я, терпеливо выслушав этот подхалимский бред. - Есть, - радостно кивает она. - Сейчас будет. Мы видим на экране обычную, немного испуганную тетку лет сорока пяти и руку моей визави, держащую микрофон. - Я, - говорит тетка, то и дело поднимая глаза к ясному морозному небу, словно школьница, вспоминающая ответ, - поддерживаю все эти решения, потому что... потому что...- Ее взгляд плывет по небу, словно следя за плавным движением облаков, в глазах - синяя пустота. - Ой! - наконец признается тетка, обращаясь к руке с микрофоном. - Я забыла, почему поддерживаю. Вы мне сказали, я вроде запомнила, а теперь - забыла. И дама терпеливо, как маленькому ребенку, объясняет, что надо говорить. - Ой, - тетка судорожно поправляет свой вязаный берет. - Вообще-то мне это не очень нравится - реформы. Я по-другому вообще-то думаю. - Это не страшно, - у дамы снисходительный тон психиатра. - Сейчас надо сказать то, что я говорю. - Ну, хорошо, - теткин бунт подавлен, ему даже не дали начаться. - Скажу, раз так надо. - Надо.