Цитаты из книги Der goldene Topf

Мрачное предчувствие страшной, грозящей мне участи стелется надо мною, подобно черным теням облаков, которые не проницает ни один приветливый луч солнца.

Обращаюсь к тебе, мой маленький читатель или слушатель, — Фриц, Теодор, Эрнст, все равно, как бы тебя ни звали, — и прошу припомнить, с каким удовольствием останавливался ты перед рождественским столом, заваленным прекрасными подарками, — и тогда ты хорошо поймешь радость Мари и Фрица, когда они увидели подарки и ярко сиявшую елку!

...они не знают, что такое свобода и жизнь в вере и любви, поэтому они и не замечают тяжести темницы, в которую заключил их Саламандр за их глупость и пошлость...

— Ну, можно ли падать со стула? Такая большая девочка!

— Я пойду с вами, господин Дроссельмейер, но только недалеко и ненадолго, так как я совсем ещё не выспалась.

Что из-за всего этого будет я не знаю. Но если мною и овладевает безумная мечта, если я и околдован. Все таки в моем внутреннем существе живет милая Серпентина. И я лучше совсем погибну, нежели откажусь от нее, потому что ведь я знаю, что мысль во мне вечна. И никакое враждебное начало не может ее уничтожить. А что же такое эта мысль, как не любовь Серпентины.

Послушай, крестный, раз нарядные человечки в замке только и знают что повторять одно и то же, так что в них толку?

На нем был зубчатый воротник из тончайших брюссельских кружев, короткий камзол рубчатого бархата с прорезанными рукавами. Притом он был во французских сапожках с высокими острыми каблуками и серебряной бахромой, в английской шляпе тончайшего кастора и в датских перчатках. Итак, он был одет совсем по-немецки, и наряд этот чрезвычайно шел к нему, тем более что он прекрасно завил волосы и расчесал маленькие усики.

Крошка Цахес, по прозвищу Циннобер

Взрослея, мы теряем не веру в чудеса. Мы теряем привычку их замечать. И, возможно, именно поэтому стоит иногда открывать „Щелкунчика“.

Таким образом, оказалось, что лучше было бы ему есть колбасу вовсе без шпика и оставить в покое седую крысу со всем её семейством. Но королю, однако, эта простая мысль не пришла в голову

«Ты видишь больше, чем все мы, взрослые. Береги в себе это светлое царство...»

Он пришел к убеждению, что стихи должны быть не путаным набором слов, возникающим из нелепых бредней, а чем-то иным... -("Королевская невеста").

- Любовь не знает ни чина ни ранга...

– С тех пор как мой милый маленький король открыл свое инкогнито, он стал куда красивее, и я теперь отлично вижу, что папаша был прав, уверяя, что голова – украшение мужчины, а посему никогда не может быть чересчур велика. -("Королевская невеста").

- Все на свете меняется, все преходяще...

– Справедливо требование света, чтобы гении, подобные мне, щадили и всячески берегли себя для него. Меч поэта – слово, песня. Я нападу на своего соперника боевыми песнями Тиртея, я сражу его острыми эпиграммами, я сокрушу его дифирамбами, исполненными любовного неистовства, – вот оружие истинного поэта, оружие, которое всегда победоносно ограждает его от всякого нападения. И вот, вооружившись до зубов, я явлюсь, чтобы отвоевать твою руку, о Анна! -("Королевская невеста").

- ...но тише, тш-тш, - и у стен есть уши.