Цитаты из книги Гуттаперчевый мальчик

…Когда я родился – я заплакал; впоследствии каждый прожитой день объяснял мне, почему я заплакал, когда родился…

В жизни графа случаи блестящей карьеры искусно были расставлены, как версты по шоссейной дороге, – ничего только из этого не вышло.

– Я думала, мама, что стихи сочиняют только ангелы…

Робость - первый враг гимнаста, потому что отнимает у него уверенность и удаль.

Невесту звали Анна (она работала кухаркой) и она имела в глазах швейцара-жениха то особенное преимущество, что, во-первых, была ему уже несколько знакома; во-вторых, живя по соседству, через дом, – она в значительной степени облегчала переговоры и сокращала, следовательно, время, дорогое каждому служащему.

На проводах много было пролито слез и еще больше пива.

тоска, овладевавшая им, была ничего больше, как внутреннее сознание бесполезности борьбы.

Все видели - это правда: но все молчали.

Из товарищеской беседы Эдвардс старался всякий раз доказать, что метод обучения Беккера никуда не годится, что страхом и побоями ничего не возьмешь не только с детьми, но даже при обучении собак и обезьян; что страх внушает несомненно робость, а робость — первый враг гимнаста, потому что отымает у него уверенность и удаль; без них можно только вытянуть себе сухие жилы, сломать шею или перебить позвонки на спине.

Ах акробатика что же ты со мной делаешь. Почему всё выходит трагично. Но неужели без этого никак нельзя

Под куполом воздух так уже сгущался, что трудно было различать очертание верхних окон; затемненные снаружи пасмурным небом, залепленные наполовину снегом, они проглядывали вовнутрь как сквозь кисель, сообщая настолько свету, чтобы нижней части цирка придать еще больше сумрака.

Масленица бесспорно владеет таинственной силой пробуждать в душе человека чувство долга к употреблению блинов, услаждению себя увеселениями и зрелищами всякого рода.

Он всегда предчувствовал приближение болезни; тоска, овладевавшая им, была ничего больше, как внутреннее сознание бесполезности борьбы; он делался угрюмым, несообщительным. Гибкий, как сталь, человек превращался в тряпку, чему втайне радовались его завистники и что пробуждало сострадание между теми из главных артистов, которые признавали его авторитет и любили его; последних, надо сказать, было немного.

Люди, лошади, сани, кареты - все смешалось. Посреди шума раздавались со всех концов нетерпеливые возгласы, слышались недовольные, ворчливые замечания лиц, застигнутых врасплох метелью. Нашлись даже такие, которые тут же не на шутку рассердились и хорошенько ее выбранили.

"Предложение было сделано, радостно принято, свадьба сыграна, и Анна переселилась к мужу под лестницу"

"... на проводах много было пролито слез и еще больше пива"

"А, фрау Браун! – воскликнул режиссер, обратясь к маленькой хромой, уже не молодой женщине, в салопе, также не молодых лет, и шляпке, еще старше салопа"

тоненькая, нежная и вместе с тем свежая, как только что снесенное яичко, с голубыми жилками на висках и шее

на стене, оклеенной обоями, лопнувшими по всем щелям, висело трико, имевшее вид содранной человеческой кожи

"... Когда я родился - я заплакал; впоследствии каждый прожитой день объяснял мне, почему я заплакал, когда родился..."