Цитаты из книги Анафем

— Идеи — вещь хорошая, даже если они не новые. Просто для того, чтобы освоить сложную теорику, надо учиться всю жизнь. Чтобы существующий запас идей жил, нужно… — я махнул рукой на концент внизу, — …всё это. — То есть вы вроде садовника, который разводит редкие цветы. Здесь ваша теплица. Она должна существовать вечно, иначе цветы вымрут. Но вы никогда… — …Мы очень редко выводим новый цветок, — признал я. — Впрочем, бывает, на кого-нибудь упадёт космический луч. Кстати, это напомнило мне, зачем я тебя сюда привёл.

Тысячелетия назад человеческий труд разделился на операции, которые надо день за днём выполнять на заводах или в конторах, где люди — взаимозаменяемые детали. Из их жизни ушла фабула. Так и должно было произойти, так диктовала экономика. Однако очень легко увидеть за этим чью-то волю — даже не злую, а просто эгоистичную. Люди, создавшие систему, ревниво берегут свою монополию: не на деньги, не на власть, а на осмысленный сюжет. Если подчинённым есть что рассказать после рабочего дня, значит, случилось что-то неправильное: авария, забастовка, серия убийств. Начальство не хочет, чтобы у людей была собственная история кроме лжи, придуманной, чтобы их мотивировать. Остальные должны искать ощущения, что они — часть истории, где-нибудь вне работы. Думаю, поэтому миряне так одержимы спортом и религией. У них нет других способов почувствовать, что они играют важную роль в приключенческой истории с началом, серединой и концом. Мы

— Что означает твое высказывание «я волнуюсь»? Я вздохнул. — Опиши волнение, — продолжал он. — Что?! — Представь, что я никогда не волновался. Я заинтригован и растерян. Объясни мне, как волнуются. — Ну... наверное, первый шаг — представить последовательность событий, которые могут произойти в будущем. — Я постоянно это делаю и не волнуюсь. — Последовательность событий с нехорошим исходом. — Так ты волнуешься, что над концентом пролетит розовый дракон и пукнет нервно-паралитическим газом? — Нет. — Я нервно хихикнул. — Не понимаю, — с каменной физиономией проговорил Ороло. — Это последовательность событий с нехорошим исходом. — Но это же чушь! Не бывает розовых драконов, пукающих нервно-паралитическим газом! — Ладно, — сказал Ороло. — Не розовый. Синий. Мимо проходил Джезри. Увидев, что мы с Ороло в диалоге, он подошёл, но не слишком близко, и встал в позе зрителя: руки под стлой, голова опущена, глаза не смотрят в лицо ни мне, ни Ороло. — Дело не в цвете, — возмутился я. — Не бывает драконов, которые пукают нервно-паралитическим газом. — Откуда ты знаешь? — Никто такого не видел. — Но никто не видел, чтобы я уходил из концента — и всё-таки ты из-за этого волнуешься. — Ладно. Поправка: сама идея такого дракона несуразна. Нет эволюционных прецедентов. Вероятно, нет способов метаболизма, при котором в природе может вырабатываться нервно-паралитический газ. Такие крупные животные не могут летать, потому что с увеличением размеров масса растет быстрее, чем сила мышц. И так далее. — Хм. Доводы из биологии, химии, теорики. Значит ли это, что пены, не сведущие в подобных вопросах, постоянно волнуются из-за розовых драконов, пукающих нервно-паралитическим газом? — Наверное, их можно убедить, чтобы заволновались. Хотя нет, есть... есть своего рода фильтр, который отсеивает... — Я на мгновение задумался, потом посмотрел на Джезри, приглашая его вступить в разговор. Тот поколебался, потом вынул руки из-под стлы и шагнул к нам. — Если волноваться из-за розовых, — заметил он, — то не меньшую озабоченность должны внушать синие, зелёные, чёрные, пятнистые и полосатые. И не только нервногазопукающие, но бомбокакающие и огнерыгающие. — И не только драконы, но и змеи, исполинские черепахи, ящерицы, — добавил я. — И не только материальные существа, но и боги, духи и так далее, — подхватил Джезри. — Как только вы допустили существование розовых нервногазопукающих драконов, вы должны допустить и все остальные возможности. — Так почему бы не волноваться из-за них всех? — спросил фраа Ороло. — А я так и волнуюсь! — объявил Арсибальт. Он увидел, что мы разговариваем, и подошёл выяснить, в чём дело. — Фраа Эразмас, — обратился ко мне Ороло. — Минуту назад ты утверждал, что можешь убедить пенов волноваться из-за розовых нервногазопукающих драконов. Как бы ты это сделал? — Ну, я не процианин. А был бы процианином, наверное, рассказал бы убедительную историю, откуда такие драконы берутся. Под конец пены всерьёз бы разволновались. Но когда Джезри прибежал бы и начал кричать о полосатых огнерыгающих черепахах, его бы отправили в психушку! Все рассмеялись, даже Джезри, который обычно не одобрял шуток на свой счёт. — Что придало бы твоей истории убедительность? — Она должна быть внутренне непротиворечивой. И согласовываться со всем, что пены знают о реальном мире. — Это как? Лио с Тулией шли на кухню — сейчас была их очередь готовить. Лио, услышав последние несколько фраз, встрял: — Ты можешь сказать, что падучие звёзды — вспыхнувшие драконьи газы! — Отлично! — сказал Ороло. — Тогда всякий раз, видя падучую звезду, пен будет думать, что получил подтверждение мифа о розовом драконе. — А Джезри он срежет, сказав: «Болван! Какое отношение огнерыгающие черепахи имеют к падучим звёздам?» — добавил Лио. Все снова рассмеялись. — Это прямиком из последних записей светителя Эвенедрика, — сказал Арсибальт. Наступило молчание. До последней минуты мы думали, что просто забавляемся. — Фраа Арсибальт забежал вперёд, — с мягкой укоризной проговорил фраа Ороло. — Эвенедрик был теор, — напомнил Джезри. — Вот уж про что он бы писать не стал. — Напротив, — возразил Арсибальт, набычиваясь. — В конце жизни, после Реконструкции... — С твоего позволения, — начал Ороло. — Конечно, — ответил Арсибальт. — Если ограничиться нервногазопукающими драконами, сколько цветов, по-вашему, мы способны различить? Прозвучали числа от восьми до ста. Тулия считала, что может различить больше, Лио — что меньше. — Сойдёмся на десяти, — предложил Ороло. — Допустим, существуют двуцветные полосатые драконы. — Тогда их будет сто разновидностей, — сказал я. — Девяносто, — поправил Джезри. — Надо исключить сочетания красный-красный и так далее. — Допуская различную ширину полос, можем ли мы получить тысячу различимых комбинаций? — спросил Ороло. Мы согласились, что можем. — Теперь перейдём к пятнам. Клетке. Сочетаниям пятен, полос и клетки. — Сотни тысяч! Миллионы! — послышалось с разных сторон. — И мы учли пока только нервногазопукающих драконов! — напомнил Ороло. — А как насчёт ящериц, черепах, богов... — Эй! — Джезри покосился на Арсибальта. — Вот это уже куда больше похоже на то, что мог написать теор. — Почему, фраа Джезри? Что тут такого теорического? — Числа, — отвечал Джезри. — Обилие различных сценариев. — Объясни, пожалуйста. — Как только ты впустил в мир гипотетические существа, которые не обязаны иметь смысл, ты сразу оказался перед целым диапазоном возможностей, — сказал Джезри. — Число их практически бесконечно. Разум отбрасывает все как одинаково негодные и не волнуется из-за них.

Библиотечный виноград вывели методом цепочечной инженерии инаки концента Нижней Вроны перед Вторым разорением. Каждая клетка несла в своем ядре генетические цепочки не одного, а всех сортов винограда, о которых знали вронские инаки, а уж если они о каком не слышали, значит, он того и не стоил. И вдобавок - фрагменты генетических цепочек различных ягод, плодов, цветов и ароматических трав: фрагменты, которые под воздействием биохимической сигнальной системы клетки-хозяина производят молекулы вкуса. Каждое ядро было архивом более обширным, чем Великая базская библиотека: оно хранило коды почти всех природных молекул, когда-либо стимулировавших обонятельные клетки человека.

Конкретное растение не могло проявить все гены сразу - не могло быть сотней разных сортов винограда одновременно, - поэтому "решало", какие из них проявить - каким виноградом стать и какие вкусы извлечь из архива, - исходя из чрезвычайно сложной системы сбора данных и принятия решений, которую вронские монахи вручную прописали в его протеинах. Библиотечный виноград отзывался на малейшие нюансы света, почвы, ветра и климата. Все усилия и промахи виноградаря влияли на вкус вина. Библиотечный виноград обманывал любые уловки виноделов, вообразивших, будто могут вырастить из него один сорт два лета подряд. Тех, кто по-настоящему знал, как это делать, поставили к стенке во время Второго разорения. Многие современные виноделы предпочитали не рисковать и выращивали старые сорта. С библиотечным виноградом возились одержимые, вроде фраа Ороло, для которых это становилось призванием. Разумеется, библиотечный виноград решительно невзлюбил условия в конценте светителя Эдхара и до сих пор помнил ошибку, которую предшественник Ороло допустил пятьдесят лет назад. Он неправильно обрезал лозу, и память об обиде, закодированная в феромонах, навсегда отравила почву. Виноград рос мелким, бледным и горьким, вино получалось соответствующим, и мы даже не пытались его продавать.