Цитаты из книги Гнедич

По берегу шел аглицкий Милорд; он видит юношу, лежащего на песке, он говорит ему: – Ты кто таков? а тот ему: – Я, мол, из благородных. -

Путешествие кончено, я прибыл, мой друг! Мой друг! радуйся.

Чтобы жить и побеждать, надо избавиться от жалости к побежденным, от жалости к самому себе – но как, как победить себя? Как увидеть в себе ничтожество, как не жалеть ускользающих дней, как сказать себе: ты лишь один из многих, твое дело – переводить Гомера, быть любимым – не твое дело, быть героями дело других, а бессмертье принадлежит богам, — так что не жалей тела, в котором каждая часть стремится к могиле, не жалей лица, потерянного в болезни.

но он знает, что сказок не бывает; или, по крайней мере, где он появляется – там исчезают сказки. В библиотеке его ждет письмо от Батюшкова. Он начинает читать, прежде чем разбирать тома. (От пыльных книг к пыльным книгам — вот его траектория, и сам он прах, и пыль, и слово, брошенное на ветер.)

Но в глубине души, особенно по ночам, Гнедич боится, что когда придет его час и сын звонаря, все еще девятилетний, встретит его у порога в царство Аида, в котором он давно уже пребывает, и спросит: ну что, оно того стоило? — с насмешкой в голосе или действительно с любопытством — Гнедич не найдется что сказать, но закроет лицо ладонью и заплачет призрачными слезами из левого глаза.

Когда я смотрю на слепоту и несчастие, на молчаливый мир, на темноту, где человек брошен, одинок, потерян в этом углу вселенной и не знает, кто его туда послал, и зачем, и что будет с ним после смерти, — я в ужасе, как будто, пока я спал, меня унесли на необитаемый остров, и, пробудившись, не знаю, ни как я попал сюда, ни как же отсюда выбраться.

Он нес душу, как засыпающего светляка, по незнакомым улицам.

Он засыпал и не мог заснуть; что-то билось в окно — сердце, бездомный дух, забытый сон, моя юность...

«... и поет о славе героев - о славе одноглазого малоросса, который мерзнет в столице, чихает на службе от книжной пыли, а воротившись домой, макает перо в чернильницу, как копье в тело врага, и обагряет бумагу словами.»

Он думал, что он писатель, а оказалось что нет. (Мы знаем, кто мы, только когда нас любят.

Мы – те, кого любят, и только. Иначе – ничто.)

а легкий Батюшков прижался к нему на несколько секунд, и сердце его трепетало, как птичка, сухая, теплая и вздрагивающая. Он отступил на несколько шагов и смотрел на Гнедича, улыбка мерцала в углах его рта, совершенно мальчишеского, и трудно было поверить, что он совершил три военных похода, был ранен.

Сердце есть орган бесконечности, потому что даже самый маленький его осколок можно опять разбить.

...листья чуть пожелтели за ночь.