Цитаты из книги Bruges-la-Morte

Он искал в душе воспоминание об умершей, чтобы связать его с только что виденной гробницей и представить её с другим лицом. Но черты умерших, сохраняясь некоторое время в нашей памяти, мало-помалу стираются, бледнеют, точно пастель без стекла, которая исчезает бесследно. И в нашей душе наши умершие умирают во второй раз!

Не есть ли это сострадание смерти? Она разрушает все, но оставляет без изменения волосы. Глаза, губы, — все меняется и исчезает. Волосы даже не теряют своего цвета. Только в них люди переживают себя!

Гюг Виан в этот день еще мучительнее пережил все свое прошлое из-за серой ноябрьской погоды, когда колокола словно рассыпают по воздуху прах звуков, мертвый пепел многих лет.

... это была запоздавшая страсть, грустный октябрь, очарованный случайно распустившимися розами!

Города, к тому же, являются личностью, отличаются независимым духом, ясно проявляющимся характером, который соответствует радости новой любви, отречению, вдовству. Всякий город кажется душевным настроением, и это настроение, после мимолетного пребывания в нем, сообщается нашей душе, проникает в нее точно жидкость, которую мы воспринимаем вместе с оттенком воздуха.

Точно частый туман, неясный свет северного неба, гранит набережных, беспрестанные дожди, колокольный звон повлияли все вместе на цвет воздуха, подобно тому как в этом старом городе мертвый пепел времени, прах из песочных часов минувших лет положил на все свою молчаливую печать.

Движения души имеют тоже свою скорость.

Мы наслаждаемся счастием, как и здоровьем, только благодаря контрасту. Любовь тоже нуждается в частых переменах.

Мертвый Брюгге сам был положен в гробницу из каменных набережных, с похолодевшими артериями его каналов, когда перестало в нем биться великое сердце моря.

И Гюг без конца повторял: «Мертвый… мертвый… мертвый Брюгге…» машинально, изменившимся голосом, пробуя соразмерить эти слова с ритмом последних колоколов, утомленных, медленных, словно подавленных старостью, — колоколов, которые точно бросали замирая — на город или на могилу? — свои железные цветы.

The town, so glorious of old and still so lovely in its decay, became to him the incarnation of his regrets. Bruges was his dead wife. His dead wife was Bruges. Both unified themselves in a parallel destiny. It was indeed Bruges la-Morte, with its abandoned stone quays woven into an idealization of melancholy by the cold arteries of the canals which had long ceased to feel the pulsation of the sea.

Ах, эти колокола, звонившие так громко, но все же, казалось, столь далекие от него, точно они звонили на других небесах...

Священник говорил о смерти. Как избрать другой сюжет в этом мрачном городе, где он напрашивается сам собою, настаивает и, так сказать, обвивает кафедру своими черными виноградными кистями, доходя до руки проповедника, которому остается только сорвать их? О чем говорить, как не о том, что везде разлито в воздухе: о неизбежной смерти.

Можно было бы подумать, что радостные мечты являются вызовом. Слишком долго подготовляемые, они предоставляют возможность судьбе подменить яйца в гнезде, и мы должны высиживать одни огорчения.

Ему хотелось избегнуть Смерти, победить ее пересилить с помощью этого исключительного сходства. Может быть, теперь Смерть мстила за себя.

Это было даже что-то феноменальное в области сходства, гак как его мысль совпадала с грустью самого великого из Серых Городов. Меланхолия этого серого оттенка улиц Брюгге, где все дни походят на день Всех Усопших! Этот серый оттенок точно создался из белых головных уборов монахинь и черной одежды священников, которые беспрестанно показываются им улицах и действуют на душу. Тайна этого серого оттенка вечного полутраура!

Среди этого вечернего и осеннего одиночества, когда ветер сметал последние листья, он испытал сильнее, чем когда-либо, желание покончить с жизнью и нетерпеливое стремление к могиле. Казалось, что тень падала от башен на его душу, что древние стены давали ему совет, что какой-то шепот поднимался от воды, и вода стремилась к нему, как она стремилась к Офелии, судя по рассказам шекспировских могильщиков.

Почему возле физических страданий, в комнате больного, надо молчать, заглушать свои шаги? Почему шум, голоса кажутся точно срывающими перевязку и раскрывающими рану? Нравственным страданиям шум тоже приносит боль!

Разрыв в любви подобен смерти, так как люди прощаются навсегда.