Цитаты из книги Диалоги

И в самом деле, тело создает для нас бесчисленные препятствия из-за необходимости питать его; а если, сверх того, постигнут нас еще какие-либо болезни, то они мешают нам стремиться к сущему. Тело наполняет нас вожделениями, страхами, всякого рода призраками, пустяками. И пра­вильно говорят, что, действительно, из-за тела нам никогда не удается ни о чем даже поразмыслить. Только тело и присущие ему страсти порождают войны, восстания, бои; ибо все войны ведутся из-за приобретения денег, а деньги мы вынуждены приобретать ради тела, рабствуя пред уходом за ним.

Ныне же, как вы и сами видите, приключилось со мною то, что могло бы считаться и что признается величайшим бедствием.
И что же? Ни когда я выходил ранним утром из дому, ни когда я входил сюда, в суд, ни во время произнесения речи, когда я собирался сказать что-либо, божественное знамение не противо­ действовало мне. Между тем, когда я говорил другие речи, оно много раз удерживало меня среди речи. Теперь же, во всем этом деле, оно ни разу не противодействовало мне ни в моих действиях, ни в словах. Как же я должен понять причину этого? Я вам скажу: сдается мне, что приключившееся со мною есть благо, и не может быть, следовательно, правильным ваше предположе­ ние, поскольку мы думаем, что смерть есть зло.

А все-таки я обра­ща­юсь к ним с такою малень­кою прось­бой: если, о мужи, вам будет казать­ся, что мои сыно­вья, сде­лав­шись взрос­лы­ми, боль­ше заботят­ся о день­гах или еще о чем-нибудь, чем о доб­ле­сти, ото­мсти­те им за это, пре­сле­дуя их тем же самым, чем и я вас пре­сле­до­вал; и если они будут мно­го о себе думать, будучи ничем, уко­ряй­те их так же, как и я вас уко­рял, за то, что они не заботят­ся о долж­ном и вооб­ража­ют о себе невесть что, меж­ду тем как на самом деле ничтож­ны. И, делая это, вы нака­же­те по спра­вед­ли­во­сти не толь­ко моих сыно­вей, но и меня само­го.

Но вот уже вре­мя идти отсюда, мне — чтобы уме­реть, вам — чтобы жить, а кто из нас идет на луч­шее, это ни для кого не ясно, кро­ме бога.

С дру­гой сто­ро­ны, если смерть есть как бы пере­се­ле­ние отсюда в дру­гое место и если прав­ду гово­рят, буд­то бы там все умер­шие, то есть ли что-нибудь луч­ше это­го, о мужи судьи? В самом деле, если при­будешь в Аид, осво­бо­див­шись вот от этих так назы­вае­мых судей, и най­дешь там судей насто­я­щих, тех, что, гово­рят, судят в Аиде, — Мино­са, Рада­ман­та, Эака, Трип­то­ле­ма, и всех тех полу­бо­гов, кото­рые в сво­ей жиз­ни отли­ча­лись справед­ли­во­стью, — раз­ве это будет пло­хое пере­се­ле­ние? А чего бы не дал вся­кий из вас за то, чтобы быть с Орфе­ем, Мусе­ем, Геси­о­дом, Гоме­ром!

...

И нако­нец, самое глав­ное — это про­во­дить вре­мя в том, чтобы рас­по­зна­вать и раз­би­рать тамош­них людей точ­но так же, как здеш­них, а имен­но кто из них мудр и кто из них толь­ко дума­ет, что мудр, а на самом деле не мудр.

...

Тамош­ние люди бла­женн­ее здеш­них еще и тем, что оста­ют­ся все вре­мя бес­смерт­ны­ми.

Все это про­изо­шло к мое­му бла­гу, и быть это­го не может, чтобы мы пра­виль­но пони­ма­ли дело, пола­гая, что смерть есть зло. Это­му у меня теперь есть вели­кое дока­за­тель­ство, пото­му что быть это­го не может, чтобы не оста­но­ви­ло меня обыч­ное зна­ме­ние, если бы то, что я наме­рен был сде­лать, не было бла­гом.

Смерть есть бла­го? Уме­реть, гово­ря по прав­де, зна­чит одно из двух: или пере­стать быть чем бы то ни было, так что умер­ший не испы­ты­ва­ет ника­ко­го ощу­ще­ния от чего бы то ни было, или же это есть для души какой-то пере­ход, пере­се­ле­ние ее отсюда в дру­гое место, если верить тому, что об этом гово­рят. И если бы это было отсут­ст­ви­ем вся­ко­го ощу­ще­ния, все рав­но что сон, когда спят так, что даже ниче­го не видят во сне, то смерть была бы уди­ви­тель­ным при­об­ре­те­ни­ем.

Если бы кто-нибудь дол­жен был взять ту ночь, в кото­рую он спал так, что даже не видел сна, срав­нить эту ночь с осталь­ны­ми ноча­ми и дня­ми сво­ей жиз­ни и, поду­мав­ши, ска­зать, сколь­ко дней и ночей про­жил он в сво­ей жиз­ни луч­ше и при­ят­нее, чем ту ночь.

Так если смерть тако­ва, я со сво­ей сто­ро­ны назо­ву ее при­об­ре­те­ни­ем, пото­му что таким-то обра­зом выхо­дит, что вся жизнь ничем не луч­ше одной ночи.

Боль­ше будет у вас обли­чи­те­лей — тех, кото­рых я до сих пор сдер­жи­вал и кото­рых вы не заме­ча­ли, и они будут тем невы­но­си­мее, чем они моло­же, и вы буде­те еще боль­ше него­до­вать. В самом деле, если вы дума­е­те, что, уби­вая людей, вы удер­жи­те их от пори­ца­ния вас за то, что живе­те непра­виль­но, то вы заблуж­да­е­тесь. Ведь такой спо­соб само­за­щи­ты и не вполне воз­мо­жен, и не хорош, а вот вам спо­соб и самый хоро­ший, и самый лег­кий: не закры­вать рта дру­гим, а самим ста­рать­ся быть как мож­но луч­ше. Ну вот, пред­ска­зав­ши это вам, кото­рые меня осуди­ли, я ухо­жу от вас. А с теми, кото­рые меня оправ­да­ли, я бы охот­но побе­се­до­вал о самом этом про­ис­ше­ст­вии, пока архон­ты заня­ты сво­им делом и мне нель­зя еще идти туда, где я дол­жен умереть. Побудь­те пока со мною, о мужи! Ничто не меша­ет нам побол­тать друг с дру­гом, пока есть вре­мя.

Не хва­тить-то у меня, прав­да что, не хва­ти­ло, толь­ко не слов, а дер­зо­сти и бес­стыд­ства и желания гово­рить вам то, что вам все­го при­ят­нее было бы слы­шать, вопия и рыдая, делая и гово­ря, повторяю я вам, еще мно­гое меня недо­стой­ное — все то, что вы при­вык­ли слы­шать от дру­гих. Но и тогда, когда угро­жа­ла опас­ность, не нахо­дил я нуж­ным делать из-за это­го что-нибудь раб­ское, и теперь не рас­ка­и­ва­юсь в том, что защи­щал­ся таким обра­зом, и гораздо ско­рее пред­по­чи­таю уме­реть после такой защи­ты, неже­ли оста­вать­ся живым, защи­щав­шись ина­че.

Вы, соб­ст­вен­ные мои сограж­дане, не были в состо­я­нии выне­сти мое при­сут­ст­вие и сло­ва мои ока­за­лись для вас слиш­ком тяже­лы­ми и невы­но­си­мы­ми, так что вы ище­те теперь, как бы от них отде­лать­ся; ну а дру­гие лег­ко их выне­сут?

Я ведь отлич­но знаю, что, куда бы я ни при­шел, моло­дые люди везде будут меня слу­шать так же, как и здесь; и если я буду их отго­нять, то они сами меня выго­нят, под­го­во­рив стар­ших, а если я не буду их отго­нять, то их отцы и домаш­ние выго­нят меня из-за них же.

Для подоб­но­го чело­ве­ка, о мужи афи­няне, нет ниче­го более под­хо­дя­ще­го, как полу­чать даро­вой обед в Пританее, по край­ней мере для него это под­хо­дит гораздо боль­ше, неже­ли для того из вас, кто одер­жал победу в Олим­пии вер­хом, или на паре, или на трой­ке, пото­му что такой чело­век ста­ра­ет­ся о том, чтобы вы каза­лись счаст­ли­вы­ми, а я ста­ра­юсь о том, чтобы вы были счаст­ли­вы­ми, и он не нуж­да­ет­ся в даро­вом пропи­та­нии, а я нуж­да­юсь. Итак, если я дол­жен назна­чить себе что-нибудь мною заслу­жен­ное, то вот я что себе назна­чаю — даро­вой обед в При­та­нее.

Всю свою жизнь не давал себе покоя, за то, что не ста­рал­ся ни о чем таком, о чем ста­ра­ет­ся боль­шин­ство: ни о нажи­ве денег, ни о домаш­нем устро­е­нии, ни о том, чтобы попасть в стра­те­ги, ни о том, чтобы руко­во­дить народом; вооб­ще не участ­во­вал ни в управ­ле­нии, ни в заго­во­рах, ни в вос­ста­ни­ях, какие быва­ют в нашем городе, счи­тая себя, пра­во же, слиш­ком порядоч­ным чело­ве­ком, чтобы оста­вать­ся целым, участ­вуя во всем этом; за то, что я не шел туда, где я не мог при­не­сти ника­кой поль­зы ни вам, ни себе, а шел туда, где мог част­ным обра­зом вся­ко­му ока­зать вели­чай­шее, повто­ряю, бла­го­де­я­ние, ста­ра­ясь убеж­дать каж­до­го из вас не забо­тить­ся ни о чем сво­ем рань­ше, чем о себе самом, — как бы ему быть что ни на есть луч­ше и умнее, не забо­тить­ся так­же и о том, что при­над­ле­жит горо­ду, рань­ше, чем о самом горо­де, и обо всем про­чем таким же обра­зом.