Цитаты из книги The Hours

Любовь - это всегда тайна: нужно ли пытаться понять частность?

Кресло Ричарда совершенно безумно, вернее, это кресло человека, который не то чтобы сошел с ума в клиническом смысле, но позволил вещам зайти так далеко, проделал такой путь в сторону отказа от общепринятых норм питания и гигиены, что тонкая грань между безумием и отчаяньем практически стерлась.

Ричард - в дальнем углу в своем идиотском фланелевом халате (взрослой версии темно-синего детского халатика, разрисованного космическими ракетами и астронавтами в шлемах), изможденный, величественный и нелепый, как королева, которую давно свергли, а она все продолжает сидеть на троне.

Жизнь продолжается; снимают кино; мальчик-пуэрториканец серебристым шестом раскрывает с тугим хлопком тент уличного кафе. Жизнь продолжается, и ты еще здесь. И ты благодарна. Стараешься быть благодарной.

Трудно найти что-либо менее загадочное, чем стойкая неприязнь, которую большинство людей испытывают к Уолтеру Харди, продолжающему в свои сорок шесть расхаживать в бейсболках и кроссовках; загребающему непотребные деньги на сочинительстве бульварных романов о встречах и разлуках идеально сложенных юношей; способному ночь напролет танцевать под ресторанную музычку, счастливый и неутомимый, как немецкая овчарка, приносящая палку.

В мире так мало любви.

Мужчины, конечно, могут гордиться своими неподдельно страстными рассуждениями о судьбах человечества, могут считать войну и поиск Бога единственно достойными темами большой литературы, но она уверена, что английская литература по-настоящему изменилась бы только в том случае, если бы мужские репутации зависели от правильного выбора шляпы.

Духовой оркестр, стон шарманки и поверх всего странно тоненький визг аэроплана, вот что она так любит: жизнь; Лондон; вот эту секунду июня. 

Как, недоумевает Лора, мог человек, написавший такое, а главное почувствовавший такое, решиться на самоубийство?

Мне хотелось создать что-то живое и потрясающее настолько, чтобы в чьей-то жизни оно могло значить то же, что и вот такое утро. Самое обыкновенное утро. Ты только подумай! Я верил, что это реально! Какая глупость!

Красота - шлюха. Я предпочитаю деньги.

Все вокруг словно приколото к этому дню, как усыпленные эфиром бабочки - к картону. Вот выгоревшие чёрные склоны, усеянные не тронутыми пламенем оштукатуренными домиками пастельных тонов. Вот подернутое дымкой бледно-голубое небо. Лора ведет машину не слишком быстро, не слишком медленно, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида. Она - женщина в машине, которой снится, что она едет в машине.

Эта парочка — Джулия и Мэри — ассоциируется у Клариссы с образом маленькой девочки, притащившей домой уличного пса: сплошные ребра и желтые зубы — трагическое и неизбежно опасное существо, бесспорно нуждающееся в хорошем уходе, но настолько изголодавшееся, что его уже не могут тронуть никакие проявления любви и щедрости. Он будет есть и есть, без остановки. Он никогда не насытится и никогда не станет вполне домашним.

И всё-таки есть какое-то особенное, счастливое чувство понимания (а это именно внезапное ясное понимание), что можно уйти из жизни... Это было бы не сложнее, думает она, чем зарегестрироваться в гостинице. Ничуть не сложнее.

Она из тех женщин, что курят и пьют кофе по утрам, растят детей, дружат с такими, как Китти, и не особенно печалятся по поводу несовершенства своих тортов. Она закуривает.

Джулиан грубовато-добродушный, сильный, величественный. Его грациозно - мускулистая жеребячья красота так естественна, как будто красота - фундаментальное человеческое состояние, а не отклонение от нормы.

Толстый, отчаянно дружелюбный мальчик, безошибочно вычисляющий уровень популярности своих сверстников, готовый в случае чего на любое предательство.

Леонард поволі зводить на неї погляд, сповнений тієї суворості, з якою він завжди працює над коректою. Цей вираз викликає в неї водночас довіру і страх — палахкотливі темні очі під густими бровами й опущені донизу кутики рота. Вираз обличчя людини, чий суд суворий, але не хапливий і поверховий, насупленість усевидющого стомленого божества, яке, чудово знаючи, чого можна чекати від роду людського, сподівається на краще. Саме з таким виразом він береться до кожного тексту, особливо до її власного.

... этот поцелуй, прогулка, предвосхищение ужина и книги и были ее единственным опытом счастья.