Цитаты из книги Байрон

Тот, кого любят боги, умирает молодым.

Как всем робким людям, ему нравилось однообразие существования, в котором все друг другу знакомы и жизнь течет по заведенному порядку.

Любовное разочарование сменялось у него цинизмом — болезнь развивалась нормально.

Дружба, которая в обычной жизни едва заслуживает название чувства, становится страстью в монастыре.

Какая женщина устоит перед соблазном пленить поклонника? Как бы молод и невзрачен он ни был, ей всегда приятно осознавать, что она царит в его воображении.

Тяжелая жизнь часто способствует раннему развитию интеллекта. Счастливый ребенок живет беспечно и принимает от своих родителей готовые истины; ребенок, который растет среди криков, судит своих родителей и создает свое представление о мире, нередко очень жестокое.

Я, в сущности, очень несчастный человек, потому что, мне кажется, от природы у меня не злое сердце, но его так давили, крутили и топтали, что теперь оно стало твёрдым, как подошва горца.

Он ничем не болен, кроме безнадёжной любви, а это, на мой взгляд, худшая из болезней.

Только сильное ощущение дает нам сознание самих себя.

Он когда-то записал, что ему приятно, когда женщины обращаются с ним, «как с любимой и чуть-чуть своенравной сестрой».

Байрон, человек без всякого самомнения, действительно никогда не шел вперед, не будучи уверенным, что его встретят. «Я могу утверждать, — говорил он совершенно искренно, — что никогда не соблазнил ни одной женщины». Он с таким же изумлением взирал на свои любовные успехи, как на свои успехи в литературе. Доступность женщин была для него предметом постоянного удивления, и в глубине души он считал её позорной.

В общем, она еле-еле знала английский и не понимала ни одного слова из его стихов. Но для неё он был поэт, человек, созданный для любви. Она создала из него героический образ и этот образ любила; не хотела видеть в нем циника, хотела, чтобы он был её рыцарем, нежным, неземным, одним словом, таким, каким женщины всегда хотели бы видеть своих возлюбленных.

Судьба человека кажется трагической, если разум, отождествляясь с одним-единственным существом — Отелло, Гамлетом, Конрадом, — разделяет его страдания и ярость. Она представляется комической, если наблюдатель в одно и то же время отмечает невероятную экзальтацию отдельного человека и одинаковый для всех механизм страстей.

- А что вам нужно, доктор, чтобы признать меня добрым христианином?
- Увидеть вас коленопреклонным и молящимся Богу.
- Слишком многого вы хотите, дорогой доктор.

Зачем негодовать на мир? Надо жить, умирать, заниматься любовью, платить налоги. Все это - развлекательно, опасно, грустно, неизбежно.

Ничто не может изгнать демона, когда он - сама душа грешника. Никто не может опустить грехи человека, внутри которого - Ад.

Если бы я всегда мог читать, мне никогда не нужно было бы никакого общества. Разве я о нем жалею?

Он искал в любви сочетания веселой дружеской близости с чувственным наслаждением и почти материнской нежностью.

Вильям Лэм питал отвращение к морали: "Это скучно и это дурной тон. Может быть, я не прав, - говорил он, - но я никогда не могу испытывать ни малейшего раскаяния, никаких угрызений совести за те часы, которые мне доставили истинное наслаждение, будь то даже безумие или порок".