Цитаты из книги Я - чеченец!

Человек живет четыре года на войне, или полгода на арктической зимовке, или год в буддистском монастыре, потом он живет еще долго, еще целую жизнь, но тот отрезок времени остается для него самым длинным, самым важным. Может, это из-за эмоционального напряжения, из-за простоты и яркости ощущений, может, это называется как-то иначе. Может, наша жизнь измеряется не временем, а движением сердца.

Детство — это язычество. В детстве мы говорим с деревьями и травой, знаем душу ветра и видим лицо дождя.

Старые люди спят мало. В молодости время кажется неразменным рублем, время пожилого человека — медная мелочь. Морщинистые руки бережно складывают в стопочки минуту к минуте, час к часу, день ко дню: сколько еще осталось? Жаль каждой ночи.

Этот рассказ о том, как мы искали дорогу в небо. Вы, наверное, хотели узнать про войну. Вы хотели услышать о героизме и трусости, о трагической гибели главных героев, чтобы были бои и, конечно, немного снаффа. Может, вы хотели еще раз прочитать про подлость вождей и политиков, про гнусность тех, кто наживает деньги на чужом горе.
Вы прочтете об этом и без меня, в газетах и книгах. Увидите в фильмах. Найдется много тех, кто расскажет.

Детство — это язычество. В детстве мы говорим с деревьями и травой, знаем душу ветра и видим лицо дождя. Мое язычество знало своих богов по именам: на столе в моей комнате, где я готовил уроки, всегда лежали толстые академические издания мифов арийских народов.

я пишу эту книгу, и на каждой странице ее ставит свою подпись война. О чем бы я ни писал — я пишу о войне. Той войне, на которой не был.

Молодость — это всегда война. Так было и так будет. Поэтому мы стояли в военной форме, прижимая настоящие тяжелые автоматы к груди.
А еще молодость — это любовь.
Чистая, светлая, как шелковая блузка и приятная на ощупь, как выглаженный пионерский галстук, цвета первой крови.

Понимаю, почему не падает небо. Небо не падает, пока мы остаемся людьми. И оно рушится, когда мы решаем занять место Бога и превращаемся в драконов.

Моя книга не нужна живым. Она нужна мертвым.

Это время станет мифом. Война всегда становится мифом.

А что наша родина? Она осталась, пустая, горестная. Как кошка, у которой ночью отобрали ее котят, всех до единого. И черненького, с белой звездочкой на лбу, и смешного пушистика, и рыжего в полоску, и дымчатого, с голубыми глазами. Их положили в полиэтиленовый пакет, залепили скотчем и бросили в канализационный люк. И придушенный писк скоро смолк в гулком бетонном колодце. А она ходит, потерянная, смотрит снизу вверх на занятых своими делами хозяев и мяукает, удивленно и жалобно.

Хорошо, что есть работа. Что бы мы делали, если бы не могли забываться на целый световой день, решая чужие проблемы? Как бы мы могли выжить, если бы слишком долго оставались наедине с собой…

Этот мир никогда не будет полностью совершенен. Но, сделав все, что смогли, мы покинем его со спокойной совестью.

Задумывайтесь, прежде чем давать имена своим детям, городам или даже собакам. Ведь давая имя — определяешь судьбу, так уж получается.

И это неправда, что я могу писать только о мертвых. Ведь я пишу о том времени, когда они были живыми. В самом деле, я же не описываю трупы. А это значит, я пишу о живых.

Родин не понимал этой злости благополучных эстонцев, которые и при советской власти жили лучше, чем русские люди где-нибудь на Урале.

И те чеченцы, которые считают, что должны быть нравственными только в своем кругу, а с чужими можно быть распущенными и жестокими — они лицемеры, подонки, они не понимают законов гор, обычаев своего народа. И те русские, которые презрительно именуют иноплеменников «чурками», или еще как-нибудь, которые считают, что чеченцы — вне закона по определению, и их можно и нужно убивать, истязать, как вздумается — самые худшие из первобытных дикарей, настоящие чурки