Георгий Иванович Хетагуров, прошел всю войну, участвовал в боях за КВЖД. В принципе, его книга — это большей частью изложение воспоминаний, диалогов со знаковыми людьми. В его историях вырисовывается не только его собственный образ, но и характеры ведущих полководцев тех лет. На Забайкалье он вместе с Рокоссовским останавливал поезда с китайскими солдатами. Совершал восьмисот километровый переход по Амуру и через дальневосточную тайгу, выполняя поручение Блюхера. В 1933 году ему довелось работать с С.В. Рудневым - тем самым, который в годы Великой Отечественной войны стал комиссаром знаменитого партизанского соединения С. А. Ковпака и был удостоен высокого звания Героя Советского Союза. В начале августа 1937 года Хетагуров был назначен командиром заново сформированного 181-го артиллерийского полка резерва Главного Командования. Он дислоцировался в Хабаровске. Это означало новую встречу с Блюхером. «Я поспешил навстречу, представился. Василий Константинович измерил меня с головы до ног изучающим взглядом, спросил озабоченно:
—Ну, герой КВЖД, как тут чувствуешь себя? Как дела идут?
А они как завороженные уставились на его награды: два ордена Ленина, пять орденов Красного Знамени, орден Красной Звезды… Такое и теперь увидишь не часто у одного человека. А в то время В. К. Блюхер был единственным обладателем пяти орденов Красного Знамени.»
Перед самой войной был направлен в новый механизированный корпус. По новым штатам механизированный корпус должен был иметь две танковые и одну мотострелковую дивизии. В танковых дивизиях — по два танковых и одному мотострелковому полку. В мотострелковой — два мотострелковых полка и один танковый. Кроме того, каждая дивизия располагала артиллерийским полком, противотанковым и зенитно-артиллерийским дивизионами. Командовать корпусом назначили бывшего командира Пролетарской дивизии Героя Советского Союза генерал-майора Д. Д. Лелюшенко, удостоенного этого высокого звания за боевые успехи на советско-финском фронте. На четвертый день войны корпус был передан в подчинение командующего войсками 27-й армии Н. Э. Берзарина. Корпус должен был занять оборону по реке Западная Двина и во что бы то ни стало удержать город Двинск (Даугавпилс). « Но 27 июня, когда мы вышли к Двинску, он был уже захвачен 56-м моторизованным корпусом немцев под командованием генерала Манштейна. Десантники, вооруженные только винтовками и автоматами, не в состоянии были сломить сопротивление вражеских танков, поддержанных артиллерией и авиацией.»
В ночь на 3 июля корпус получил боевой приказ от командующего 27-й армией генерал-майора Н. Э. Берзарина. Ставилась задача, которую корпус, по существу, уже выполнял: «стойко обороняться на запятой рубеже». Однако в 8 часов утра последовало новое указание. На этот раз уже от имени командующего Северо-Западным фронтом генерал-полковника Ф. И. Кузнецова корпусу предписывалось перейти в решительное наступление, форсировать Западную Двину и овладеть Двинском!
Командир корпуса пытался связаться с Н. Э. Берзариным и убедить его, что переход в наступление с оголенными флангами в условиях все нарастающего удара превосходящих сил противника грозит нам поражением. Но разыскать Берзарина не удалось, да и что он мог сделать, если это был приказ командующего фронтом…
Георгий Иванович не любил несправедливости. Когда его назначили начальником артиллерии в 30-ю армию, то вот какая произошла ситуация:
— Назначен к вам начальником артиллерии, — сообщил я.
Мазанов помрачнел:
— Значит, и до меня добрались. Командарма заменили, а теперь, выходит, мой черед…
— Постой! А ты тут кем являешься?
— Пока начальником артиллерии…
— Как же так получилось? — искренне удивился я. — Здесь какое-то недоразумение. Претендовать на твое место я не намерен. Решительно откажусь. Самому-то мне виднее, что мой опыт и моя артиллерийская подготовка никак не выше твоих…
Вообще, судя по историям, упоминаемых в мемуарах Хетагурова получается так, что бывают моменты, когда приказы нужно обязательно обсудить. Иначе — беда. «...передавали части наших позиций 29-й стрелковой бригаде 1-й ударной армии. С командиром этой бригады я уже встречался. Молодой, одетый во все новенькое подполковник держался очень самоуверенно. Сказал, что на позиции нашего 923-го стрелкового полка и дивизиона 76-миллиметровых пушек он намерен поставить один свой батальон с батареей 45-миллиметровых орудий. — И только! — удивился я. — Не маловато ли? — Да что вы! У меня ж какие орлы! — Видел. Ребята бравые. Но еще не обстреляны… Давайте поступим так: запросим разрешение командарма оставить на месте наш полк и дивизион хотя бы до завтрашнего утра, пока вы подтянете всю свою бригаду. Люди у нас обстрелянные, пушки помощнее. —Что ваш полк, когда за мной целая армия! — рассмеялся весело подполковник. —А все же доложите своему командующему армией о нашем разговоре, — настаивал я. — Не могу, — решительно возразил он. — Мне приказано сменить вас сегодня, а приказы не обсуждаются… Расплата за беспечное молодечество этого подполковника оказалась очень тяжелой. В ночь на 28 ноября передовой отряд противника стремительным броском ворвался в Яхрому, захватил мост и переправился на восточный берег канала. Лишь вводом в бой бронепоезда, а также 29-й и 50-й стрелковых бригад 1-й ударной армии, при энергичной помощи 30-й армии с севера, враг был отброшен на западный берег канала, однако Яхрома осталась в его руках. Притом, на мой взгляд, совершенно без надобности были взорваны Яхромский и Дмитровский мосты, что потом значительно осложнило наше контрнаступление». Хетагуров с болью описывает то, как маленькие дети делали пристрелку автоматов на заводе; какое влияние оказывали взаимоисключающие приказы, поступавшие из Ставки и от комфронта. Ведь именно так была провалена Ржевско-Вяземская наступательная операция. И снова здесь, получается, замешан Конев. И снова устное распоряжение! Хетагуров не настоял, как в свое время Рокоссовский в похожей ситуации на получении письменного приказа. А зря. По первоначальному плану Калининский фронт должен был нанести главный удар своей 30-й армией из района западнее Ржева и развивать его в направлении Сычевки и Вязьмы с целью окружения действовавшей там сильной группировки немецких войск. Двум другим армиям Калининского фронта — 29-й и 31-й — надлежало тем временем овладеть Ржевом. И вдруг устное распоряжение командующего фронтом: перебросить всю армию — без танковой группы и конницы — в район севернее Ржева, а армейский командный пункт расположить в лесу северо-западнее деревни Петрищево. Разъяснять, чем это вызвано, генерал-полковник И. С. Конев не стал, и Военный совет армии, не понимая, что происходит, направил шифровку Верховному Главнокомандующему И. В. Сталину. Вместе с Лелюшенко и Абрамовым этот документ подписал и я. Мы докладывали, что соединения 30-й армии прошли с боями от 180 до 220 километров, что они значительно ослаблены, что в некоторых полках насчитывается всего по сотне бойцов. И выражали сомнение в целесообразности переброски армии с направления, где наметился успех, в иной район, удаленный от рубежа действий армии на 140–160 километров. А обстановка складывалась так. 8 января войска 39-й армии прорвали оборону гитлеровцев на 15-километровом участке и вышли западнее Сычевки, где встретили упорное сопротивление. На помощь им была брошена 29-я армия. Но гитлеровцы, воспользовавшись растянутостью боевых порядков наших войск, 23 января встречными ударами из Ржева и Оленино закрыли узкий прорыв. 39-я и 29-я армии сами оказались в окружении. Теперь 30-й армии предстояло выручить их. В течение февраля мы неоднократно пытались деблокировать 29-ю армию. Однако безрезультатно. Создавались разного состава ударные группы, сменялись командующие этими группами, а сломить сопротивление гитлеровцев мы не могли. Противник создал здесь глубоко эшелонированную оборону, до предела насыщенную огневыми средствами. До 29-й армии оставалось преодолеть всего каких-нибудь 4–5 километров. Но это ничтожное, в сущности, расстояние невозможно было пройти без мощной артиллерийской и авиационной поддержки. А в тот отрезок времени мы испытывали острейший недостаток в боеприпасах. У окруженной 29-й армии снаряды вообще кончились, да и патроны были на исходе.И все-таки она держалась на ограниченном пространстве, напоминавшем островок,— до 20 километров в длину и 10 километров в поперечнике…
А вот еще случай с Коневым: «Однажды в моем присутствии командующий фронтом приказал командиру 220-й стрелковой дивизии полковнику С. Г. Поплавскому лично возглавить атаку. Полковник сел в один из четырех имевшихся в его распоряжении танков и повел за собой стрелковые части. На беду, этот танк попал гусеницей в залитую водой глубокую траншею и сел днищем на грунт. Фашисты пытались захватить командира дивизии в плен. Он вместе с экипажем танка отбивался от них сначала из пушки и пулемета, а потом из автомата и гранатами. Только ночью удалось спасти его. Узнав об этом, И. С. Конев потребовал отстранить Поплавского от командования дивизией. Я решительно встал на защиту Станислава Гиляровича: Товарищ командующий! Вы при мне отдавали ему приказание возглавить атаку. За что же его наказывать? Он с первых дней на войне, боевой, заслуженный командир, награжден двумя орденами Красного Знамени, второй раз сегодня ранен и контужен. — Я не требовал, чтобы он забирался в танк, — возразил Конев, но тут же смягчился и уже спокойно спросил, серьезно ли ранен полковник...»
Очень тепло Хетагуров отзывается о Н.Ф. Ватутине. Он рассказал, как узнал о ранении Николая Федоровича. «Дело было так. Накануне к нам прибыл представитель Ставки Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. После ужина он и командующий армией ушли отдыхать, а я остался дежурить у ВЧ. В 2 часа ночи раздался резкий звонок. Снимаю трубку и слышу тихий голос Верховного: — Здравствуйте. Товарищ Юрьев[псевдоним Жукова] у вас? — Так точно. — Попросите его к телефону. Я приказал находившемуся со мной офицеру немедленно разбудить маршала. Г. К. Жуков появился быстро, взял телефонную трубку и жестом руки потребовал от меня остаться рядом, предполагая, видимо, что придется что-то записывать. Телефон ВЧ обладал повышенной громкостью, и я отчетливо слышал весь разговор. — Вам известно, что бандитами тяжело ранен Ватутин? — спросил Сталин. — Нет, — ответил Жуков. — Почему вы, представитель Ставки, допускаете безнаказанные действия бандеровских банд в расположении наших войск? Жуков не успел ответить. Верховный тут же приказал: — Вступайте в командование Первым Украинским. На этом переговоры закончились. В аппарате послышались короткие гудки…
Ну и наконец, вот как пришлось пообщаться Хетагурову с Жуковым, который сперва доложил о взятии крепости Кюстрин, а уж потом начал думать о штурме. «Утром 25 марта меня срочно вызвали в штаб 8-й гвардейской армии. Приехал, иду прямо к командарму, а там — командующий фронтом. И сразу — вопрос: — Сколько вам потребуется времени для овладения крепостью Кюстрин? Я опешил. — Но она же взята… Все слышали по радио… —Вас не об этом спрашивают,— нахмурил брови маршал Жуков.— Отвечайте на мой вопрос: когда сможете овладеть Кюстрином и что для этого нужно? — Товарищ командующий, мою дивизию совсем недавно вывели в резерв… И потом, мне не известна обстановка в районе Кюстрина… не знаю, что из себя представляет эта крепость, какие там силы,— отвечал я сбивчиво. — А вы говорите, дивизия хорошая…— осуждающе бросил командующий фронтом в сторону В. И. Чуйкова. — Лучшая в корпусе. Настоящая, штурмовая,— твердо заявил командарм и с некоторым удивлением взглянул на меня. — Разрешите, товарищ маршал, провести рекогносцировку, а затем доложить вам сроки овладения крепостью, — обратился я к Жукову...» В боях за крепость Кюстрин 82-я гвардейская истребила до 1000 и взяла в плен 944 гитлеровца, в том числе 156 раненых. Уничтожено было 80 пулеметов, 16 минометов, 19 орудий, 6 танков и САУ, 150 автомашин, два склада с боеприпасами. Захвачено в качестве боевых трофеев: более 100 пулеметов, 500 автоматов и винтовок, 40 орудий, 62 автомашины, 2 бронетранспортера, 96 вагонов, 2 паровоза, 6 складов с боеприпасами, 4 продовольственных склада. Наши потери были намного меньше. Даже потери десантированной отдельной роты оказались незначительными: из 156 человек было убито пятеро и ранено 20.
Георгию Ивановичу довелось принимать участие в штурме Берлина. «На следующий день в расположение 244-го гвардейского стрелкового полка нашей дивизии летчики сбросили на парашюте большой металлический ключ с таким сопроводительным посланием: Гвардейцы, друзья, к победе — вперед! Шлем вам ключ от Берлинских ворот!.. На одной стороне этого ключа было выбито «1760 г.», на другой — «1945 г.». В 1760 году Берлин капитулировал перед русскими войсками, и тогда в Россию был увезен символический ключ от берлинских ворот, а по всей Европе пронеслась крылатая фраза генерал-фельдмаршала П. Шувалова: «Из Берлина до Петербурга не дотянуться, но из Петербурга до Берлина достать всегда можно». Весть о том, что ключ от Берлина находится в нашей дивизии, вызвала у гвардейцев новый прилив боевого энтузиазма. По этому поводу политработники провели летучие митинги, рассказали о том, как наши далекие предки штурмовали германскую столицу 185 лет назад.»
Бои за Берлин были самыми тяжелыми. Противник минировал не только сами дома, но даже мебель в них, не говоря уже об автомашинах, мотоциклах, велосипедах. Гитлеровцы чувствовали, что почва уходит у них из-под ног, а потому шли ва-банк. Они могли, например, беспрепятственно впустить советских бойцов в здание, представлявшее собой бесценный памятник истории и культуры немецкого народа, и тут же мощным взрывом сокрушить это национальное сокровище. Но Победа была за нами.
3 понравилось
