Цитаты из книги Сакральное

Избегать контактов с любым существом,в котором не чувствуется никакого возможного отклика на то,что вас глубоко затрагивает и по отношению к которому у вас есть обязательства "учтивости",вежливости.Поскольку пресловутые обязательства меня чрезвычайно сковывают,как только я оказываюсь в присутствии подобных существ,сковывают пагубной привычкой к терпению и благожелательности,становящимся на деле готовностью к унижению(порой отвратительному),представьте,что музыкант в оркестре из учтивости вторит соседу,который играет фальшиво.

Бежать - в буквальном смысле бежать - тех,с кем можно обменяться лишь абсурдными замечаниями насчёт других,таких же как они,которые и сами обменивались накануне точно такими же замечаниями или столь же пустыми сплетнями насчёт сегодняшнего собеседника.

Есть люди,которые в конечном итоге начинают водиться с теми и даже называть друзьями тех,кого они постоянно поносят.

Ненавижу "доброту" и "учтивость",которые неизменно приводили меня только к унижению.

Хранить молчание,как прежде.И то лучше.Презирать всякого,чьи разговоры сводятся к тому,что мне ненавистно,чего я избегала:вульгарности и мелочности.Всё это отдаёт водевилем,и они с этим свыклись.

Раздражение от смешков и улыбочек,распускающихся махровым цветом на этой почве.

Порой мне достаточно услышать чей-то смех,чтобы почувствовать если не отвращение,то недоверие к этому человеку.

Эти мгновения,когда вежливое недоверие ещё хуже,чем отвращение,потому что оно более сдержано:я не в силах себя сдерживать,во мне всё кричит,всё взывает к отвращению.Отсутствие сдержанности,моральной чистоты шокирует меня на каждом шагу,так как вследствие определённых нервных реакций (физических)я сама не могу ни сдерживать свои порывы не скрывать свои чувства.

Одни расширяют горизонты,другие сужают.

Насколько мне предпочтительней откровенная шлюха.

Как бы не увязнуть там,где утрачено главное,где всё становится вульгарным,низким, и мелочным.По своей вине,из-за воли к унижению.Чувство унижения.Что "заранее проиграл".Слова "Ты прах,и во прах обратишься" сродни самому праху.В эти минуты невозможно быть физически чистой и свежей.Стыд или ложный стыд.

Проще простого:обвинять других в том,что они поверхностные = блистательные = живые.

Возврат к простодушным существам,к детским реакциям,трудное возвращение.

(Фрагменты из тетради,написанные в 1937м году)

...но сквозь те лица я угадывала непосредственный смысл жизни, приобретавший особенную остроту, когда я думала о других жизнях, жизнях всех этих женщин в черном, толпившихся возле церкви со своими распрекрасными, будто просеянными сквозь сито, чувствами. Работницы, прачки, хозяйки публичных домов - они смогли бы вкусить радости если бы она давалсь им как-то иначе, не урывками, не отравленной тревогами о завтрашнем дне. А вы, вы сама сдержанность и благоразумие, вы так и наровите пришпилить где-нибудь смерть, страшитесь жизни, жаждите хвори. Вы сама немота, сама стыдливость, в вашей жизни нет ничего, кроме обязанностей - обязанностей "родителей по отношению к своим детям", "руководителей по отношению к подчиненным", грешников по отношению к творцу. Вы, покойные и изнеженные, угрюмые и строгие, убивающее радость и живущее процеженной добротой, которой неведома человечность.

Сакральное - тот бесконечно редкий миг, когда "извечная часть", которую несет в себе всякое существо, вступает в жизнь, захватывается всеобщим движением, вовлекается в него, реализуется. Для меня это нечто такое, что брошено на чашу весов со смертью, скреплено печатью смерти. Постоянная угроза смерти - пьянящий абсолют, жизнь захватывает его, приподнимает над собой, выбрасывает наружу мою глубинную суть, это как извержение вулкана, падение метеора. Самые решительные "шаги" в своей жизни я делала в состоянии транса, только это и позволяло мне действовать наперекор любой преграде (трезвость ума, физическая слабость и т.д., и т.п.). За это я, не раздумывая, отдала бы жизнь.

...литература есть ничто иное, как прожигание жизни; ведь, отдавая себя литературе, человек делает ставку не на жизнь, какой бы та вид ни принимала, а на небытие. Замахиваясь на такого рода литературу, женщина, как, впрочем, и мужчина, словно перестает быть собой, вовлекается, сказал бы Жиль Делез, в опасное становление-писателем, то есть становление-Другим-существом. Не мужчиной, конечно же, становится женщина, а мужчина - не женщиной: и он, и она становятся странного - среднего (сказали бы мы, используя соответствующее подразделение грамматической категории "рода" в русском языке) рода существом, писателем, в котором сливаются до неразличимости мужские и женские черты и в котором всякий внимающий читатель угадывает самого себя. Литература и начинается с этой способности сказать "я" так, будто говорить от третьего лица, а "он" - будто бы от себя. Литература не знает не только рода, но и лица. Безличность литературы, предполагающая крушение "собственного", "мужского", "женского", всех перегородок "я"-"ты"-"он"-"она", - непременное условие сообщения, которого и добивается писатель. На это делается самая большая ставка литературы.

Просто я думаю, что в точности так же, как и в саду, в этом первом соприкосновении с идеей бесконечного (это с бесконечностью играет ребенок, затеивая какую-нибудь игру, за которой ему ни за что на свете не хотелось бы, чтобы его застали) есть что-то сакральное, в том смысле, что игра сопровождается тревогой, происходит лишь в определенные часы, когда знаешь, что «никого нет», и становится чем-то вроде живой медитации. В самые пронзительные мгновения моей жизни это состояние всплывает в виде воспоминания. Постоянство этого ощущения наводит на мысль о столкновении извечной части человеческого существа со вселенной, но ему не хватает 1) понятия смерти, которое однако же присутствует в виде физического ощущения;  2) того, что его нельзя разделить “с другими”.