Цитаты из книги Былое без дум

Сегодня, гуляя по Лос-Анджелесу, мы, уже зажмурившись, как перед прыжком с трамплина, заходим в кафе для бездомных и смело съедаем гамбургер с чашечкой мутного кофе, и ничего, не падаем в обморок, заплатив пять долларов за завтрак, зато не падаем в голодный обморок в середине дня. Тут только ни в коем случае нельзя умножать доллары на курс рубля, а то получается, что ты выпил стакан молока с овсяными хлопьями за полторы тысячи рублей или съел за обедом мохеровую кофточку для жены, и обморочное состояние возникает непроизвольно.

Я долгое время не понимал, зачем у каждого певца Ансамбля песни и пляски Советской Армии, находящегося за кулисами Большого театра, были полурасстегнуты штаны и из них на белой тесемочке болтался небольшой матерчатый мешочек, подобно тем, в которых дети оставляют свою сменную обувь на вешалке в школах. Только однажды я понял назначение этого атрибута. Дело в том, что, лежа и сидя на полу в течение изнурительного репетиционного дня с тремя-четырьмя прогонами концерта, славные воины-певцы резались в домино (неудобно, говоря о правительственном концерте, употребить словосочетание "забивали козла"). К моменту команды по радио: "Александровцы, на сцену" - партия (домино), как правило, была на середине розыгрыша, и, чтобы не возобновлять игру заново и не начинать расстановку костяшек на полу, певцы смахивали свои костяшки в мешочек, засовывали в штаны и, гремя домино, бежали на сцену, врубали "Партия", а затем ложились снова и, расстегнув ширинки, продолжали увлекательную игру до следующего призыва к творчеству.

В 1957 году Театр им. Ленинского комсомола ютился в зале, где Ленин когда-то сказал: "учиться, учиться и ещё раз учиться". Очевидно, именно поэтому весь уникальный особняк Купеческого собрания был впоследствии отдан Дому политического просвещения, где в огромных мрачных залах лежали тонны политических брошюр, которых никогда не касалась рука человека. Время от времени некоторые брошюры изымались в связи с кончиной или развенчанием очередного идеолога и попадали в соседнее помещение, где использовались в спектаклях театра как реквизит. В "Чайке" Эфроса я выходил в качестве Тригорина в сад и разговаривал с Ниной Заречной, держа в руках прекрасно изданную биографию Н.С. Хрущёва.

Вспоминается трагический случай. В зале ресторана я вдруг увидел в углу за столиком одиноко сидящего известнейшего конферансье своего времени Женю Кравинского с потухшим взором. Зрелище было настолько необычным, что я невольно подсел к нему: Что случилось? "Только что прилетел из Грозного, со стадиона", - беззвучно прошипел он. " Что с голосом?" - Сорвал на стадионе - микрофон отказал. Вообще жуть! Сейчас же Ленинские дни. Представляешь? Объявлено массовое зрелище: "Ленин и теперь живее всех живых!" Рушиться начало все подряд. Переверзев заболел, у Пуговкина сьемки, Никулин с цирком за границей, а Вицин с Моргуновым без него не хотят. Харитонов без фонограммы не соглашается петь свою "Если б гармошка умела", а фонограмму не привезли, а они все в афише. А тут еще объявлен Краморов, и, как назло, суббота, а в субботу правоверные евреи, если тебе известно, не работают. А никто и в мыслях не держал, что любимец российской шпаны, косой уркан Савка Краморов по совместительству правоверный еврей. Жуть... Полный стадион. Я выхожу, звучит " Ленин всегда живой", а "Ленин" еще не прилетел из Донецка со вчерашнего стадиона. Срочно гримируют местного артиста, который больше похож на Горького, чем на Ильича, сажают в пролетку и под фонограмму везут круга два по беговой дорожке. Но забыли про Крупскую, и в последний момент меня хватают, заворачивают в плед, и я два круга под потной ленинской подмышкой мотаюсь по стадиону за те же полторы ставки! Ну, можно так жить?"