Сердце Пармы, или Чердынь - княгиня гор

Не упрекайте, пожалуйста, в предвзятости; клянусь, что подступала к "блокбастеру десятилетия" с открытой душой, даже цитатки выписывала бережно. И не в моём характере одолевать шестьсот страниц кромешной чуши только для того, чтобы возвестить - кромешная чушь, камарады!
"Сердце Пармы" - это не чушь. "Сердце Пармы" - это петля и яма.
Но давайте начнём с самого начала, с первых страниц, которые поражают неподготовленного всяческими вагирйомами, хонтуями да пурихумами. Последних милостиво расшифровали. Жертвы. У манси известны жертвоприношения животных: собак, например. Приносились ли человеческие жертвы? В литературе упоминаний не нашлось как-то. Но создателя «Сердца Пармы» сие не волнует. Его вогуличи так профессионально вырывают живые сердца, что могут поделиться опытом с самими жрецами майя. Распинают, печень пожирают, каждое третье убийство в романе ритуальное. И плевать, как там было на самом деле, резали, не резали! Без человеческих жертвоприношений весь интерес пропадёт ведь!
Как отрадно, что Алексей Иванов не пишет о Великой Отечественной. Представьте: эсэсовцы пожирают печень Василия Тёркина. А вдруг наоборот?
Иванов не просто обращается с источниками вольно. В погоне за эффектностью он полностью игнорирует источники. Хороший пример – образ епископа Великопермского. Православие чтит священномученика Питирима: милости сокровище, архиереев украшение. Русская история помнит образованного, интеллигентного политического диссидента, оказавшегося в Югре не по своей воле, но нашедшего там непочатый край труда. В романе Питирим – сексуально озабоченный пьянчужка (по созвучию Питирим-пить?), абсолютный профан, неуч, трус и вор, стакнувшийся с уголовниками. Последний крик этого горе-пастыря – с модным сладострастием отчаяния «Проклинаю-у!» Согласно Питиримову житию, написанному, кстати, по горячим следам, старец сказал: Лучше мне единому умрети, вам же всем жити. Разницу ощущаете?
Над сценой замерзания распятого епископа я безудержно хохотала. День памяти св. Питирима в святцах – 19 августа, по новому стилю – 1 сентября. Замёрз. В тайге. Первого сентября. Да за кого меня принимают в этой гостинице?
А ведь Питирима можно было скормить комарам и гнусу! Какая садо-мазо-возможность упущена!
Тут мне, конечно, возразят, что писатель в своих персонажах волен, что житие – не последняя инстанция правды и т.д., и т.п. Тогда зачем сценарий к фильму Тарантино величать историческим романом? Это Иванов историк по специальности, это он источниковедение проходил, не я! В его задачу входит придать событиям хоть минимальное правдообразие. Поняла бы, если Питирима и его преемника Иону смешивал бы с грязью советский борзописец, демонстрируя продажность, никчемность служителей культа. А Иванов похож на портретиста-самоучку, подавшегося в карикатуру: криво, грубо, непохоже, зато бросается в глаза.
Кривизна и грубость характеризуют сам язык «Сердца Пармы». Трудно поверить, что в XV веке употреблялись слова «инвентарь» (во втором издании догадливо исправлено на «хозяйственный припас»), «малохольный», «взбодриться», «ломануться», Откуда в Зауралье скифские акинаки? Откуда греческие ламии? На каждую точно пойманную деталь приходится мешок невероятного балласта. Ну неужто Венец, будь он хоть трижды царский приближённый, мог назвать княгиню – княгиню! - в лицо ведьмой и попросить у неё колдовской помощи? Или вот: «Роды ничуть не испортили Тичерть, она даже стала ещё тоньше и прозрачнее»… Тонкость-звонкость-прозрачность, как бы сказать, не входили в идеал красавицы при Иване Третьем. За «шаманов-смертников верхом на боевых лосях» вообще выговор с занесением. Отменю тогда, когда более чем столетние опыты по объездке сохатых увенчаются успехом. Ну, а после огнедышащего дракона Гондыра стало явственно: г-н Иванов готовился не по тем учебникам. Гондыр по-коми-пермяцки медведь.

Так что хваленая этнографичность познавательна только для тех, кто впервые услыхал "парма", "хонтуй", "хумляльт". Не относясь к таковым, хочу задать вопрос. Без обид: зачем всё это было? С какой целью очернили, огадили порядочных людей, целые народы и религии? Чтобы воспеть оды собиранию Земли Русской, читай, истреблению злобных дикаришек? Возвеличить ход истории, согласно которому многодостойный шаман-пам обязан уступить место ничтожному Питириму? Или, как пишет литкритик журнала "Афиша", перед нами вправду роман о бремени русского человека?
Hесите бремя белых,
И лучших сыновей
Hа тяжкий труд пошлите
За тридевять морей;
Hа службу к покоренным
Угрюмым племенам,
Hа службу к полудетям,
А может быть – чертям.

Несите бремя... русских?! Или, как пишет Иванов, все душевные болезни лечатся любовью к родине.
Главное, чтобы любовь к родине сама не становилась душевною болезнью.
Услужливый медведь (гондыр?) опаснее врага.

жаль, что я не очень хорошо умею облекать свои чувства в слова, иначе рассказала бы, как поразила и тронула меня эта книга

Об этой книге мне рассказывали подробно, с восторгом, с цитатами, - и я думала, что знаю, что меня ожидает. И в общем и целом - ожидания не обманули.
Огромная, ветвистая, перенасыщенная мистикой-фантастикой-приключениями-историей книга, где главное содержание - все со всеми дерутся за власть. Христианство и язычество - просто удачно подвернувшийся под руку предлог, чтобы ввести и русских князей, и шаманов, и икону, и Золотую Бабу, и боевых лосей, и Мертвую Парму, и все остальное, что может оказаться уместным в хорошем боевике. И все получилось удачно.
Но вот язык - это отдельное впечатление. Конечно, предполагаемая историчность книги требует особого языка, который подчеркивал бы атмосферу давнего, темного, легендарного прошлого. Понятно, что и тем языком, на котором говорили реальные люди того давнего, темного и легендарного прошлого, книгу никто бы и не написал, не говоря уж о том, что никто бы и читать не стал. И пришлось создавать такой гибрид, который и нашим современникам понятен был бы, и в то же время изобилием странных, старинный, чужеродных слов создавал бы атмосферу древности. Гибрид и понятен, и атмосферу создает. Однако видно, что - гибрид. Язык богат и интересен, однако - сделан, создан искусственно, и именно это обстоятельство, а не изобилие старых и чужих слов, очень мешало мне относиться к тексту вполне всерьез. И масса метафор, совершенно не уместных, нарочитых, сконструированных силовым приемом, - мешают видеть картинку, смазывают смысл и удивляют натужной вычурностью. А вычурность, как правило, никогда не украшает стиль, вычурность стиль опрощает.
Впечатлений от книги масса. Объем, эпичность, замах на обобщение - это понравилось. Хмурая, старательная серьезность повествования - это не понравилось. Очень яркие, неожиданные, точные детали - понравилось. Отвлекающие внимание искусственные конструкции речи - не понравилось... и т.д.
А в целом не знаю, как оценивать. Наверное, правильно будет - нейтрально.
Но тем, кто не равнодушен к неординарному стилю, прочесть в любом случае будет интересно.

Великолепная книга. Во-первых, нетронутая тема - "колонизация" Перми во времена правления Ивана III и собирания русских земель. Противостояние Москвы и Новгорода в борьбе за эти земли. Взаимоотношения народов: русских, татар, пермяков, вогулов и прочих. Кажется, что в своей древней Москве, которая все "загребает" под себя, и даже в непосредственном ее описании глазами пермского князя Михаила, автор выразил свое отношение к Москве современной. Она неприятна, ненавистна даже, так как возвышает себя над прочими русскими землями, живя их трудами, но в то же время именно Москва собирает Русь вокруг себя и скидывает ордынское иго.
Во-вторых, поразило мастерство автора. Завораживающие описания природы. Потрясающая атмосфера необъятных лесов, бесчисленных рек, неизведанных, непривычных, иногда пугающие.Яркий пример - глава о походе князя Васьки за Золотой бабой и описание зловещих болот. Мороз по коже... Описания битв и прочих "военных действий" обычно оставляют меня равнодушной, за редким исключением. В этой книге, напротив, столкновения дружин князя Михаила с вогулами, потом с войском Федора Пестрого и, наконец, финальная осада Чердыни произвели самое сильное эмоциональное воздействие.
В-третьих, нельзя не восхититься "погруженностью" автора во взятую тему, глубиной проработки материала. Не берусь судить о пресловутой исторической достоверности, но верится во все эти обряды, камлания, сказки, ламий, хумляльтов, боевых лосей и прочее сразу и безоговорочно, как будто по телевизору каждый день видишь;)
Единственный недостаток я для себя нашла только в том, что самые первые главы переполнены незнакомыми словами, понятиями и читаются трудно. Сперва кажется, что книга - это нагромождение зауми и непонятностей, попытка автора похвалиться своими обширными познаниями. При этом далее автор отходит от этой манеры, и, хотя незнакомые слова по-прежнему имеются в достатке, они понятны из контекста и смотрятся гармонично.

Магия Иванова – в языке. Он не может помешать – на нём строится вся сказочная глубина этой книги. Дивный, совершенно колдовской – он вводит читателя в состояние полусна-полуяви, в которой мир языческой Пармы дышит своей вековой тайной и кажется более живым и реальным, чем скользящий по краю сознания XXI век. Так пишут при свете коптящей свечи летописцы, так у костра рассказывают старинные легенды… Кстати, смысловой центр «Пармы» – легенда о Золотой Бабе – не выдумка автора, и искать эту «идолицу» продолжают и в наши дни.
«Сердце Пармы» – один из великолепных отечественных романов, которых за последние годы было не так уж и много.

Я никогда особо не увлекалась историко-приключенческой литературой.
Я не люблю тексты, изобилующие "высокохудожественными" описаниями природы.
Я никогда не сталкивалась с историей Приуралья и особо ею не интересовалась.
Я не люблю спотыкаться на сотнях "лексико-исторических камней" - устаревших и иноязычных названиях городков и поселков, различных местоуказаний вплоть до каждого камня, бревна и поворота речушки, природных явлений, предметов, элементов быта малых народов, языческих и других вероисповеданий и прочее-прочее-прочее...
Я всегда считала, что не в состоянии прочесть и восхититься текстом, более чем на 30% состоящим из абсолютно непонятных мне слов. Ну шутка ли, буквально с первых страниц:
"Шатер стоял на помосте, укрепленном на спинах двух оленей, что устало шагали за конем хонтуя. Позади остался длинный извилистый путь от родного Пелыма: через многие хонты своей земли, через священное озеро Турват, на жертвенники у Ялпынга, по отрогам Отортена и на полдень по Каменной Ворге до самых Басегов."
"Прежде чем везти сюда Вагирйому, он объехал свои владения, и теперь с ним лучшие манси, сын Юмшан и сыновья хаканов, с ним пурихумы-жертвы и благословение Ялпынга. Но нет в его отряде людей северной Югры, нет ернов и саранов, нет нагаев, башкортов, казани, сибиров, печоры… Некогда их ждать. Омоль уже вбил свой кол." И это - еще цветочки... : )))
И тем не менее - прочла. И вынуждена признать - отличная книга.
8 из 10. (-2 за перенасыщенность родной лексики "инородными телами")

Сначала было интересно. Спотыкалась, правда на отдельных словах, всё пытаясь определить, о чем же это, что это – мистика, фэнтези? Да нет, вроде бы должен быть исторический роман. Появился какой-то червячок сомнения. Он грыз, точил меня, но я не очень понимала, что же не так? Когда количество ведьм, шаманов и прочей колдовской нечисти и их воздействия на всех без исключения персонажей романа превысило все допустимые нормы, мои сомнения переросли в уверенность, что это уже явный перебор и что именно это и не дает мне возможности воспринимать книгу как историческое произведение. Причем вся эта нечисть выглядит как-то положительно, она призвана быть орудием борьбы со злом в виде русичей. Книга перегружена жестокостью, зверствами, насилием. Кровь, внутренности, трупы. Штампы: «руки по локоть в крови» (трижды); «ноги по колено в крови» (дважды). Это знаете ли, такой «ужастик» для взрослых.

Текст Алексея Иванова с первых страниц действует подобно шаманскому заклинанию. Значительная доля слов совершенно непонятна, а бросить книгу невозможно. Что такое эти “хумляльты”, “хонтуй”, “тамга”, “балбаны”, “керку”, “хакан” и прочая не то что нерусская – инопланетная какая-то лексика?! Куда мы попали – в знакомую со школьной скамьи русскую историю XVI века (как нам вроде бы обещает аннотация) или в параллельный мир?

“Здесь, мужики, самый край божьего мира, а дальше – одни демоны творенья, которым ни наша, ни божья воля не указ. Ангелы то над нами небо еще держат, а демоны всю землю пещерами изрыли, лезут наружу, прорастают болванами. И люди здешние – югорские, пелымские, пермские, – тоже по пояс из земли торчат. Души у них демонские, каменные”.

История родного Иванову Пермского края – точнее, ее самые темные страницы – в романе “Сердце Пармы” превращается в самую натуральную фэнтези, хоть автор (начинавший как фантаст) и открещивается от этого ярлыка. Да, вроде бы на первом плане – история покорения Московским царством Пермского края, борьба православия с язычеством, красочно и страшно описанные сражения, князья и ханы, епископы и шаманы… Но тут же, рядом – сводит с ума своих похитителей таинственная Золотая Баба, идол солнечной богини Сорни-Най… Пляшут на заснеженных полянах обнаженные “ламии” – колдуньи-оборотни, иссушающие душу влюбленных в них… Охотится на нарушителей запретной территории жуткий, заросший шерстью Комполен – лесной хранитель… История ли это?! Сочиняет Иванов лихой приключенческий роман в исторических декорациях – или творит самый настоящий миф, уходящий корнями глубоко в землю, в древние и глухие времена? Не случайно же автором обозначен жанр “Сердца Пармы” как “роман-легенда”…

В сумрачных ликах персонажей романа видятся наши современники, а история, которую рассказывает автор, кажется происходящей не в конкретном историческом времени, а в мифологическом Всегда-Никогда. И начинаешь вместе с героями Иванова верить в то, что есть в мире дороги судьбы, которыми ходят и люди и боги, и что, однажды вступив на эту дорогу, уже не свернешь с нее...

Понятно, что это сказка - красивая и страшная, всё как я люблю. Непонятно, для чего в сказке такой голливудский, через край, натурализм - если бы снизить его градус, менее жутко не стало бы, но читать было бы приятнее. Прекрасные описания природы, мест, смены времён года - редкие книги (и только самые хорошие) умеют вызвать чувство, будто тебе давно знакомы и даже родственны места, где ты никогда не был.

мне нравятся книги, от которых исходит запах земли, звериного волшебства, запах сибирского разнотравья и курительных смесей шаманов, где боги становятся людьми, а люди ходят тропами богов и разговаривают с ними, как с равными. мне кажется, в таких книгах истина ходит где-то очень рядом, смотрят с лукавым прищуром зеленые глаза, и вот тронула за плечо теплая
лапка неведомого духа-предка. эти страницы возвращают меня к истокам, к небу, за которым весь "звездный иконостас", к лентам, трогательно повязанным на шее деревянной болванки, и даже свеча, которая горит напротив, как душа того, кто меня покинул, кажется вовсе не случайным знаком извне, оттуда, куда уходят наши следы.